Иллюзия прогресса: опыт историософии

Аннотация

Действительно ли человечество идёт по пути «прогресса», который представляет собой неуклонное движение вперёд – к лучшему миру? В книге это утверждение ставится под сомнение. С одной стороны, человечество и в самом деле достигло впечатляющих успехов в развитии общества науки и технологий. Но с другой – в нравственном отношении оно всё ещё несовершенно и не меняется к лучшему. Г. С. Киселёв, автор таких книг, как «Трагедия общества и человека. Попытка осмысления опыта советской истории», «Человек, культура, цивилизация на пороге III тысячелетия» и «Стать человечеством (сознание Постмодерна)», не считает, что современный мир сложился в результате всестороннего прогресса. Об этом говорит невиданный раскол мира на бедных и богатых, усиливающееся противостояние цивилизаций, а также массовое общество и «массовый» человек, которые противостоят культуре и духовному развитию. Однако человек – двойственное природно-духовное существо – способен преодолевать зло мира. Жизнь отдельного индивида и общества в нравственном отношении представляет собой перемежающиеся моменты подлинной истории, когда зло преодолевается, и периоды её подобия, когда оно не отступает. История «пульсирует». Что же нас ждёт? Поскольку всё зависит от доброй воли человека, будущее неопределённо и вероятностно. Существенную роль в преодолении зла и в человеке, и в обществе призвано сыграть христианство. В центре его находится идея Святой Троицы, она определяет особый характер отношений человека и Бога (сверхприродного начала), подразумевающий возможность и долг человека участвовать в творении истории как преодолении зла мира.

The Illusion of Progress: An Essay in Historiosophy

Abstract

In his book, Dr. Gregory S. Kiselev scrutinizes the validity of the ideas of social progress and perspectives on the future of humankind. The author argues that the traditional understanding of what constitutes progress demands a thorough reexamination.

Based on the assumption that human being is first and foremost a free agent, capable of either committing to or abstaining from conscious acts, thus reaching either true being or falling out of it, the author challenges the idea that human existence represents progress. Dr. Kiselev argues that progress is not a continuous development, rather periods of progress are sequenced and interspersed through history. The trajectory of what is called progress is interwoven with stages “illuminated” by consciousness and with episodes remaining emptied or devoid of being.

Dr. Kiselev examines manifold scenarios for the future, in which there is no way of pinpointing what constitutes “the end of history.” One such scenario is the realization of given assumptions of existence, as envisioned in the philosophy of consciousness that can eventually lead to humanistic social reality for mankind. However, according to the author, modern civilization, Western in particular, is moving away from its historical existence, eradicating conditions for such outcome. This is noticeable in spiritual ill-being of the civilization, that is, moral flaws of mass society as well as reluctance and inability of most individuals to comprehend and overcome these imperfections. The ill state of progress is embodied in the negative effects of globalization, failure to dialog, and pending ecological crises. A dire alternative to this is a vicious circle of constant return to the un-lived, un-mastered, senseless movement. Perpetuation of this trend can lead to an anthropological catastrophe in which an individual in the mass society, incapable of conscious life, is inapt to overcome the entropy. This, in turn, raises questions of the role and destiny of the humanity in the process of evolution.

The author scrutinizes alternatives that emerge for Christianity in providing meaning to human existence. These alternatives are conditioned by the so-called anthropocentric turnaround. Without this turnaround it is difficult for Christianity to reveal its verity for a twenty-first century subject. The author asserts that although present in the life a person, Christianity is essentially a problem because an individual life represents a state of being. This view is rooted in Christianity’s unique Trinitarian nature. On the one hand, this peculiar quality allows us to demythologize fundamental Christian ideas and enable a dialogue between Christianity and the modern subject. On the other hand, Trinitarian precepts open up a possibility of their historical transformation into the Kantian religion of reason—a concept that challenges traditional understanding of religion.

Содержание

Предисловие

Вступление

Часть I

Современность: прогресс или иллюзия прогресса?

Драма «эксперимента со свободой»

Часть II

Сознание как условие истории

Дьяволиада псевдосознания

История как Бытие

Часть III

Тринитарное христианство

Христианство как проблема

Не дать случиться аду

Предисловие

Что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем

Ветхий Завет. Книга Экклесиаста

Стоит ли прислушаться к словам ветхозаветного мудреца? Или же, напротив, разумнее понимать историю человечества как всеохватное, поступательное, линейно-стадиальное (или спиралевидное) развитие, т. е. как то, что именуют прогрессом? И коль скоро мы согласимся с этим, придётся задуматься над тем, есть ли у этого прогресса цель и смысл, и если есть, то каковы они? Настанет ли когда-нибудь «конец истории»?

Многое действительно важное на сей счет уже помыслено и высказано в тысячах текстов начиная с античности. «Истина, – по словам Гёте, – давно обретена и соединила высокую общину духовных умов». Тем не менее, ответы на эти вопросы непременно требуют самостоятельного продумывания. Такая попытка и предлагается в этой работе. Я определил её как опыт: историософское размышление разворачивается здесь на фоне реалий сложного современного мира, с учётом преобладающего в нём типа массового человека, а также в контексте философии сознания и судеб религии. Понятно, что опыт не претендует ни на какие безоговорочные суждения.

Известно изречение А. Камю: «Древние философы размышляли гораздо больше, чем читали (и недаром). Вот отчего в их сочинениях так много конкретности. Книгопечатание все изменило. Теперь читают больше, чем размышляют. Вместо философии у нас одни комментарии …на смену эпохе философов, занимавшихся философией, пришли профессора философии, занимающиеся философами».

Это замечание кажется мне вполне убедительным, и я не буду множить комментарии и давать обзор литературы.

Не будет тут и попыток построения каких-либо систем философии истории.

Что же касается отсылок ко взглядам других мыслителей, их, и в самом деле, немало: об избранных историософских темах нельзя сказать, будто они настолько общеизвестны и проработаны, что их толкование стало уже общим местом. Правда, тут выбор обусловлен предпочтениями автора. Так, там, где речь идёт о сознании как о специфически человеческом феномене, я опираюсь на философию сознания М. Мамардашвили. Этому мыслителю я обязан очень многим.

И, наконец: привлекая данные других областей гуманитарного знания, я опирался на специальные исследования, выбор которых основан на моих субъективных предпочтениях.

Вступление

Человечество в каком-то смысле можно определить как эксперимент или авантюру быть человечеством. И, естественно, эта попытка может удасться, а может и не удасться

М. Мамардашвили

Если бы история, полагал Кант, «рассматривала действия свободы человеческой воли в совокупности, то могла бы открыть её закономерный ход; и то, что представляется запутанным и не поддающимся правилу у отдельных людей, можно было бы признать по отношению ко всему роду человеческому как неизменно поступательное, хотя и медленное, развитие его первичных задатков»1. Мыслитель опирался на опыт человечества от дикости до современного ему века Просвещения и имел достаточные основания предполагать, что несмотря на свою «изначально злую природу» человек будет нравственно совершенствоваться. Так, полагал он, мир должен будет идти к «всеобщему правовому гражданскому обществу», которое Кант считал высшей задачей, «величайшей проблемой для человеческого рода»2. Отметим, правда, что он говорил о «проблеме», «задаче», ясно подчеркивая долженствование и вероятностность. Детерминизма у него не было, была только надежда.

Ныне, более двух столетий спустя остаётся открытым вопрос: как объяснить, что зла, которое исходит от самого человека, в мире всё же не становится меньше? В самом деле, после того, как христианство провозгласило человечеству Благую весть, мир, гордый своими колоссальными социальными, культурными, политическими, хозяйственными и технологическими достижениями, во многом, и правда, благотворными для человека, в целом по-прежнему лежит во зле. Как и прежде, он предстаёт перед нами в «слезах человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра». Герой Достоевского, которому принадлежат эти слова, потому и возвращал свой билет на вход в счастливое будущее, что никакие достижения не оправдывают злодейства и не искупают страданий.

И прошлое и настоящее свидетельствуют о непомерных и бессмысленных муках ушедших и живущих поколений. Едва ли не самое наглядное свидетельство – опыт ХХ столетия от Рождества Христова, открывшего поистине сатанинские глубины человека. Это столетие явило миру такое варварство и унижение образа человека, какое Священное Писание связывало с наступлением царства антихриста.

Две мировые войны, принесшие невообразимые и бессмысленные человеческие и материальные потери, ужасающее массовое истребление людей при безумных тоталитарных режимах – коммунизме и нацизме, холодная война и последовавший за ней «холодный мир» с неисчезающей возможностью испепеляющей ядерной войны наглядно продемонстрировали, как легко происходит расчеловечивание, как быстро расцветает неоварварство и, в сущности, как просто на нашей планете могут исчезнуть цивилизация и людской род, а может быть, и сама жизнь.

Конца войнам, ненависти и вражде между людьми и их сообществами не видно. Едва ли не повсюду царят хорошо известные ещё Ветхому Завету низменные страсти, откровенный эгоизм, безудержная алчность, насилие в самых разных формах и невежество (демоническая сила, по словам Маркса). В общественной и личной жизни людей в целом преобладает природный эгоизм, «свинство, захлестнувшееся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок» (слова Пастернака). Присущее всем эпохам непризнание за «другим» равноценного статуса самоценного и свободного существа неизбежно ведёт к попранию достоинства любой человеческой жизни. Совместное существование, основанное на нравственном законе, по сей день остаётся лишь идеалом. И в начале нового тысячелетия большинство людей по отдельности и человечество в целом – «жалкий род, достойный слёз и смеxа», как Пушкин с досады назвал нас, – всё ещё существуют недостойно данного им уникального дара сознания и свободы.

Понятно поэтому, что идеи всеохватного общественного прогресса, а также всемогущества разума и разумности мироздания ныне представляются по меньшей мере неочевидными. Это встречается у самых разных мыслителей. Так, в прошлом столетии С. Франк утверждал: «Мы потеряли веру в “прогресс” и считаем прогресс понятием ложным, туманным и произвольным». Х. Ортегa-и-Гассет признавал: «Не бывает надёжного прогресса, нет такого развития, которому не грозили бы упадок и вырождение. В истории всё осуществимо, всё, что угодно, – и непрерывный подъем, и постоянные откаты». Н. Бердяев полагал, что сама идея прогресса как пути к некоему состоянию совершенного блага нравственно ущербна, так как предполагает взгляд на все жившие и живущие поколения лишь как на жертву для блага будущих «счастливцев»3. ХХ век, как заметил В. Кантор, «оказался веком изживания идеи прогресса. Казалось бы, научно-техническое развитие… продолжалось, но ушла идея свободы, без которой нет самого понятия прогресса»4. П. Сорокин, правда, утверждал, что о понятии «прогресс» можно говорить даже по отношению к сфере нравственности, если сравнивать современность с дикостью и древностью5. Разумеется, он был прав. Однако одно такое сравнение едва ли говорит о непреложности нравственного прогресса в целом.

Правда, нельзя забывать о том, что каждому поколению свойственно преувеличивать значение своего исторического опыта и своего времени; невольно мы относимся к нему, как к некоему итогу всего минувшего. Между тем все итоги в истории относительны. Кто поручится, что через какое-то время – может быть, достаточно длительное, – опыт, например, ХХ столетия со всеми его ужасами не окажется досадным срывом в общем восходящем движении? И что Кант был в итоге всё же прав?

Однако действительно имеется важнейшее обстоятельство, которое заставляет особо выделять нашу эпоху. Впервые человек оказался способным – благодаря изобретению оружия массового поражения и готовности его применить, а также варварскому разрушению биосферы и нависшей поэтому экологической катастрофы – собственными руками уничтожить всю жизнь на планете. Если биосфера – дом человека, то своим безнравственным потребительским отношением к ней он уничтожает собственное жилище.

Возможности человека разрушительно влиять на биосферу cтaли нa рубежe III тысячелетия столь широки, что под угрозой оказалиcь и экологическая ниша Homo Sapiens’a, и сама биосфера в целом. «Антропогенные нагрузки на биосферу, – полагал Н. Моисеев, – вероятнее всего, уже близки к критическим. Локальные неустойчивости, с которыми мы сталкиваемся, могут перерасти в неустойчивость глобальную»6. Свыше одиннадцати тысяч ученых и экологов подписали в начале нового тысячелетия обращение к мировой общественности, предупреждая, что нынешний кризис, угрожает без малого судьбе планеты, что Земля находится в «чрезвычайной климатической ситуации» и что климатический кризис наступил и усугубляется гораздо быстрее, чем его ждали. C 2001 года вода, воздух, почва, биоресурсы в течение года не успевают восстанавливаться. Результаты исследований Британского королевского ботанического сада показывают, что около 40% видов растений на планете находятся под угрозой полного исчезновения. В аналогичном исследовании за 2016 год говорилось о 20% растений, находящихся под угрозой исчезновения7.

Более того, и сам человек, адаптируясь к жизни в многомиллионных городах-монстрах, неизбежно меняется – и духовно, и психически.

Нельзя не упомянуть и опасности, которые несут для человека разработки инновационных технологий, способных вызвать гуманитарную катастрофу (биотехнологии, в частности, генная инженерия, создание искусственного интеллекта на основе всё более совершенных вычислительных машин, роботизация и пр.).

В центрах иудео-христианской цивилизации очевиден кризис нравственного состояния человека. Его именуют «кризисом нашего времени», или кризисом гуманизма. Абсолютные ценности и этические понятия, выработанные мировыми, в частности, авраамическими религиями, или вовсе отвергнуты, или поставлены под сомнение. В результате поколеблены сами основы мира человека.

Таким образом, похоже, что наше время действительно позволяет ставить вопрос о возможности сбоя или даже «облома» прогресса. В этой книге мы (автор вместе с читателем) попробуем помыслить насколько основательны такие предположения.

В начальных главах мы попытаемся установить, насколько обосновано мнение о том, что сегодняшний мир и обитающий в нём человек являют собой результат именно общественного прогресса. В самом общем виде облик этого стремительно меняющегося мира определяют в совокупности такие противоречивые черты, как его исключительная сложность, поразительные достижения науки и технологии, неоднозначные последствия модернизации незападного мира и глобализации, насущные проблемы диалога и конфликта цивилизаций. Допустимо ли говорить о прогрессе, исходя из явно недостойного человека и угнетённого положения масс людей в современном мире?

Отчётливо сознавая пределы социоцентричного подхода к историософской проблематике, обратимся далее к удручающему феномену секуляризованного массового общества и массового индивида, к последствиям упоминавшегося «кризиса гуманизма»: так мы выйдем на хорошо известную «проблему человека». Попробуем здесь опереться на идеи современной философии сознания. Признавая человека созданием природы, она в то же время утверждает и возможность его свeрхприродного (сверхъестественного) начала. Собственно именно в этом отношении больше всего выявляется опытный характер книги: продумать природу исторического процесса, и в частности, концепцию прогресса, основываясь на идее о человечестве как о становящемся субъекте и о возможности или вероятности уникального сознательного, т. е. свободного и, следовательно, нравственного существования. «Под громким вращением общественных колес, таится неслышное движение нравственной пружины, от которой зависит всё». Это нередко цитируемое высказывание И. Киреевского, на мой взгляд, совершенно справедливо и актуально.

Именно в рамках опыта не станем – вопреки секулярному духу времени и ставшей одиозной политкорректности – отбрасывать и представление о человеке, выработанное религиями, прежде всего христианством. Напротив, обратим самое серьёзное внимание на тринитарность христианства – идею, которую историческая вера фактически оставила в тени и которой, возможно, предстоит сыграть – в том или ином виде – весьма важную роль в эволюции религиозных представлений и в судьбах человека.

Итак, задача наша состоит в том, чтобы показать знаменательные возможности, которые возникают для решения историософских проблем в результате соотнесения их с реалиями современного мира, идеями философии сознания и представлениями о человеке христианства.

* * *

Поскольку речь будет идти о социокультурных сюжетах, желательно прояснить вопрос о соотношении таких понятий, как цивилизация и культура. Оба они достаточно вольно употребляются и в специальной, и в прочей литературе. В разных областях гуманитарного знания (история культуры, теоретическая культурология, история, социология, археология, социальная, или культурная антропология) в них вкладывается разное содержание и это, конечно, мешает делу.

Что касается понятия «цивилизация», то ещё с XVIII столетия его использовали в идее о триаде стадиального исторического развития: дикость – варварство – цивилизация. Цивилизацией (процессом) обозначали также и становление качественно определённого, высшего этапа человеческого в человеке8. В данном смысле цивилизация это – выработка человеком искусственных оснований жизни, не зависящих от природы. Допускается даже теоретическая возможность возникновения в неопределённом будущем универсальной цивилизации как вершины эволюции, как некоего итога поступательного развития мира человека.

Процесс цивилизации идёт по нескольким линиям: во-первых, по социальной, высшую известную ступень которой, видимо, представляет собой правовое социальное устройство, которое обычно складывается там, где имеется гражданское общество9. Во-вторых – по материальной: имеется в виду рост производства на основе поразительных завоеваний науки, знаний и техники. Достижения технологической цивилизации колоссальны и границ им, видимо, нет. Цивилизация, кроме того, это – городской образ жизни, рост качества и уровня жизни, а главное – индивидуация как следствие выделенности человека из природно-социальных общностей. Само собой, цивилизованность немыслима вне культуры.

При таком взгляде на вещи прогресс очевиден: от дикости и варварства человечество прошло длинный путь и достигло невиданных высот

В ХХ веке о цивилизации стали говорить больше как о способе устроения социальной, познавательной (естественные науки) и материальной (производство и быт) жизни в противоположность культуре – духовной сфере. Оригинальную концепцию соотношения культуры и цивилизации выдвинул О. Шпенглер. Он представлял себе исторический процесс как жизнь отдельных социокультурных образований («культур» в его терминологии), отделенных нередко промежутками в тысячелетия. В жизни каждой из них он выделял две линии развития: восходящую (культуру в собственном смысле) и нисходящую (цивилизацию). Первая характеризуется развитием органических начал собственно культуры, вторая – их омертвлением, развитием техники за счёт духовности. Конец, или закат культуры означает её переход в фазу цивилизации.

В наше время широкое распространение приобрели так называемые «цивилизационные исследования», которые придают статус цивилизаций локальным (как и у Шпенглера) социокультурным общностям. Имеется в виду то значение этого понятия, которое восходит также к Данилевскому с его культурно-историческими типами. Такие типы, или «цивилизации» выступают тут как специфические религиозно-культурные традиции, достаточно развитые и широко распространённые, определяющие систему ценностей и образ жизни. Хотя мнения о числе цивилизаций различны, можно, видимо, всё же выделить четыре: антично-иудео-христианскую, арабо-тюрко-персо-исламскую, индо-буддийскую и дальневосточно-конфуцианскую.

Цивилизационные исследования заострили внимание на вопросе о самоценности социокультурного многообразия человечества. А. Зубов, например, видит преимущество южноазиатской и дальневосточной цивилизаций перед «загнивающей» западной в том, что им «удавалось сохранить свою духовно-нравственную компоненту, достичь внутреннего духовного обновления»10. Кроме того, такие исследования, как справедливо заметил М. Чешков, освобождают «научное сознание не только от формационной теории, но и – шире – от социоцентризма»11.

Но верно и то, что истолкование понятия «цивилизация» исключительно как локального социокультурного образования чревато, по удачному выражению того же М. Чешкова, «соблазном идентичности». Представлению о мире как о целом противопоставляется идея фрагментированного мира; универсальные, или всеобщие, свойства исключаются в пользу свойств особенных; глобальное пространство предстаёт как совокупность локальных пространств.

Ясно поэтому, что для историософского осмысления судеб общества и человека в их единстве такого значения понятия «цивилизация» недостаточно. Более того, компенсация потерь, понесенных недооценкой социокультурного знания, не должна, в свою очередь, вести в исторической науке к недооценке представления о стадиальном развитии в принципе. Однако именно это отчасти и произошло12.

В этой работе понятия «цивилизация» и «культура» трактуются в следующем смысле.

Под «культурой» здесь понимается объективация духовно-интеллектуальных усилий, на которые оказался способен индивид, и накопление их результатов. Объективация осуществляется через механизм памяти, язык и речь. Культура в этом смысле – это искусственно создаваемое новое качество, поддерживающее становление человека per se, в частности, система ценностей, которая задаёт индивиду нравственные ориентиры. Такое истолкование культуры основано на её противопоставлении природе. Культурно созданное, сотворённое человеком, т. е. искусственное (отсюда «культивирование» как преднамеренное изменение чего-то, данного природой), противостоит природному, стихийному. Нечто неупорядоченное, хаотическое – оформленному, осмысленному.

Цивилизация же в этом контексте объективирует уже объективированное13. Иными словами, не отличаясь принципиально от культуры (у Шпенглера, как мы видели, это в принципе различные вещи), но выступая как «приземлённая» по отношению к культуре сфера, цивилизация в неменьшей степени является условием особого мира человека, т. е. его онтологического «измерения». В то же время это понятие сохраняет своё значение и в качестве отглагольного существительного – процесса цивилизации.

Основной интересующий нас вопрос в том, действительно ли культура и цивилизация оказываются способными – каждая по-своему – так изменять социальность, что можно было бы говорить о прогрессе как о всеохватном стадиальном поступательном движении. Движении, в результате которого сообщество людей стало бы человечеством и «авантюра» бы удалась. На этот вопрос мы и будем искать ответ.

1 Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Сочинения в шести томах. Т. 6. М., 1966. С. 6.

2 Кант И. Там же. С. 12-13.

3 Франк С. Л. Крушение кумиров // Сочинения. M.: Правда, 1990. С. 141; Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Избранные труды. М.: Весь мир, 1997. С. 86; Бердяев Н. А. Смысл истории. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1969. С. 22 и сл.

4 Кантор В. К. Понятие прогресса в истории идей: российская перспектива. Выступление на конференции «Понятие прогресса в разнообразии мировых культур» (Нью-Йорк, 31 мая-2 июня 2015 года) // Гефтер. 17.12.2015.

5 См. Сорокин П. Существует ли нравственный прогресс человечества? // Credo New. № 4, 2015, № 1, 2016 (http://www.intelros.ru/).

6 Моисеев Н. Н. Восхождение к разуму. Лекции по универсальному эволюционизму и его приложениям. М., 1993. С. 82.

7 www.newsru.com/world/30sep2020/vymiranie.html

8 Теоретическое осмыслении понятия «цивилизация» разработано Н. Мотрошиловой: Мотрошилова Н. В. Цивилизация и варварство в современную эпоху. М., 2007.

9 Так, у Вико из трёх эпох развития человечества «третьей была человеческая, разумная, а потому умеренная, благосклонная и рассудочная; она признает в качестве законов совесть, разум и долг» (Вико Джамбаттиста. Становление новой науки о природе наций; http://bookluck.ru/booktkeao.html).

10 Зубов А. Европа и мир. Рубежи земли и предназначение цивилизации // Континент. 1995, № 83. С. 269.

11 Чешков М. А. Россия в мировом контексте (глобальная общность человечества) // Мир России. 1996, № 1. С. 171.

12 Отсюда, например, недоуменные вопросы А. Панарина: «Можно ли утверждать, что реактивация плюрализма социокультурных типов – эта ревизия просвещенческой парадигмы единой общечеловеческой судьбы – связана с особенностями перехода от техноцентричного сознания индустриальной эпохи к культуроцентричному постиндустриальной? Что фаза техноцентичная, устаревшая, сменяется культуроцентричной?» (Панарин А. С. Процессы модернизации и менталитет. Российская ментальность (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1994, № 1. С. 109).

13 «В некотором роде цивилизация есть отчуждённая культура» (Рашковский Е. Б. Целостность и многоединство Российской цивилизации // Рашковский Е. Б. На оси времён. Очерки по философии истории. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С. 140).

Часть I

Современность: прогресс или иллюзия прогресса?

Прогресс человечества, возможно, лишь наша иллюзия

Дж. Оруэлл

Западная цивилизация показала в Новое время, сколь впечатляющие успехи могут быть достигнуты в освобождении человека и от сил природы, и в рамках самой социальности. Эта эпоха ознаменовалась провозглашением приоритета свободного человека перед какими бы то ни было формами общности – свободой, как выразился Г. Федотов, «духа и тела». Иными словами – свободой мысли и веры, утверждением моногамной семьи и равноправием полов, судебными гарантиями против произвола власти, равноправием всех людей вне различия классов и рас, признанием принципа ответственности общества за судьбу его членов, отменой рабства и пытки. Принцип свободы воплотили гражданское общество, основой которого является автономный и ответственный индивид, и правовое государство, представляющее собой относительно справедливое общественное устройство. Предполагалось, что путь прогресса к универсальной гуманистической цивилизации, которая в итоге обеспечит всеобщее благоденствие и свободу, человечеству гарантирует именно его разум.

В наиболее полной мере такое освобождение осуществилось на Западе лишь во второй половине ХХ века, когда на смену «классическому» (иногда говорят «манчестерскому») капитализму постепенно пришли смешанная экономика, либеральная демократия и социальное государство. Манифестом свободы стала Всеобщая декларация прав человека. К рубежу III тысячелетия не только в Западной Европе и Северной Америке, но и на Дальнем Востоке и в ряде стран Латинской Америки в целом утвердились такие достижения цивилизации, как разделение властей, парламентская представительная демократия, сменяемость власти, всеобщее избирательное право, влиятельное местное самоуправление; более или менее сложные системы социальной защиты; общественное движение за охрану окружающей среды; эффективная благотворительность (участие в благотворительных акциях рассматривается обществом как повышающее социальный статус человека); пропаганда здорового образа жизни как социальной ценности. Приветствуются – хотя, конечно, далеко не укоренились повсеместно – такие ценности, как доброжелательность, порядочность, честность, деловитость, неприятие хамства и т. д. И, наконец, – last but not least – отказ от принципов национализма, антиконфронтационная внешняя политика; создание наднациональных организаций, призванных разрешать экономические, политические и прочие международные противоречия и обеспечивать безопасность их членов. Смысловым центром жизни здесь становится не естественно-историческая общность людей, а человек как уникальное создание природы и культуры. Всё это поистине великие достижения.

Сегодня, однако, основные принципы Нового времени и Просвещения – рационализм, всевластие разума и европоцентризм поставлены под сомнение1. Всё чаще высказывается мнение, что разум переоценил себя и если не завёл человечество в тупик, то явно сбил его с верного пути. Выдвигается предположение, что разворачивается кризис всего мирового устройства, что мы живём на переломе истории. Многие исследователи современности находят, что человечество вступает в полосу хаоса, или, как часто говорят, в эпоху глобальной смуты.

Для этого есть все основания. Прежде всего не оправдались надежды на установление безопасного справедливого миропорядка и быстрого движения (оказалось, весьма обманчивого) большей части незападного мира в сторону правового государства, которые в последнее время, в частности, были связаны с концом холодной войны и распадом коммунистической системы2. Безответственные политические силы в разных странах на наших глазах разрушают сложившийся международный порядок, худо-бедно обеспечивавший миру стабильность. Несмотря на создание ряда международных институтов, деятельность которых направлена на гуманизацию международных отношений (ООН3 и ее дочерние организации, Совет безопасности, Гаагский трибунал и т. д.) эти отношения в целом по-прежнему основываются на эгоизме, прикрывающимся отстаиванием национальных интересов.

Неудивительно, что нарастает гонка невиданных по силе разрушения вооружений и новейших, в сущности боевых, компьютерных электронных технологий. На всё это расходуются колоссальные средства. Военные расходы в мире, по данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира за 2017 год, составили 1,7 триллиона долларов (2,2% от мирового ВВП, что в среднем эквивалентно 230 долларам на человека). При этом на каждые сорок жителей нашей планеты приходится один солдат и только один врач на почти 4 тыс. жителей4.

В развитых странах заметно усиливается социальное и имущественное неравенство. Падают доходы, возникают проблемы с занятостью, усиливается стихийность движения капиталов, технологий и людей. Люди испытывают страх перед неопределённостью будущего, теряют надежду на улучшение своего положения, происходит рост правого радикализма и национализма. В Европейском Союзе нет единства, его только усилил Брекзит; всё громче голоса евроскептиков. Распространяется популизм – как правый, так и левый – соблазнительно обещающий легкие и радикальные решения сложных проблем. Расовые проблемы ведут к росту экстремистских настроений.

Общей тенденцией мирового хозяйства является быстрый рост теневoго («серого») сектора, т. е. полузаконной или незаконной деятельности – асоциального по существу явления. Всё большую роль в ней играют такие социально-политические силы, как группы управленцев, сращенные с финансовой олигархией, и различного рода асоциальные криминальные общности. Такие общности получают доступ к финансовым, организационным, информационным, техническим инструментам современной цивилизации. Коррупция приводит к тому, что преступность – нелегальная торговля оружием, наркотрафик, торговля людьми – более не существует отдельно от государства.

Неоднозначный характер современности многократно усиливается в результате переплетения геоэкономических и макросоциальных процессов, известного как «глобализация». Речь идёт об интернационализации экономики и всевозможных связей между развитым миром (условным Западом, или «богатым Севером») и всеми остальными странами («бедным Югом»). В частности – о свободном движении основных факторов производства: капитала, рабочей силы, технологий производства и предпринимательства, преодолении транснациональными корпорациями барьеров на пути свободных международных обменов, перераспределении богатства, власти и действий. При этом глобальные силы экономики заметно сместились в Восточную Азию. Её роль растет с точки зрения и её доли в мировом ВВП, влияния суверенных фондов, инвестиций. Сегодня можно говорить о формировании общемирового хозяйства с участием и Запада, и тех частей Незапада, которые успешно развиваются и поэтому перестают быть объектом политики Запада.

Ещё сравнительно недавно с глобализацией связывали – с немалой долей идеализма – надежды на создание гуманистического мироустройства, на экономический и социальный прогресс в масштабах всего мира, на постепенное, но неуклонное преодоление зла и несправедливости этого мира: отсталости, голода и болезней в странах «Бедного Юга». Ожидали, что она обеспечит некоторое выравнивание развитых, среднеразвитых и неразвитых экономик.

Однако на сей день глобализация не оправдала возлагавшихся на неё надежд. Оказалось, что в глобализующемся мире гуманизация общества, его цивилизованность, к которой шли века, в значительной мере деградирует. Обозначается тенденция к возникновению того, что стали именовать новым варварством. В первую очередь сказанное относится к немыслимому разрыву между «Мировым Севером транснациональной иерархии в обрамлении миллиардных трущоб Глубокого Юга”», сложившемуся в мире кричащему неравенству, которые нравственному чувству принять невозможно. Ныне некоторые страны «третьего мира» уже сами не могут поддерживать себя самостоятельно, уровень жизни в них постоянно снижается. Мировой экономике они просто не нужны.

К сожалению, именно драматическое увеличение социально-экономического разрыва между разными частями мира стало итогом сложного исторического пути: противоречивых последствий колониального господства, распада колониальной системы, проблемного независимого развития «третьего мира», перехода развитой части мира к постиндустриальной экономике. При этом разрыв проходит преимущественно по границам исторически сложившихся цивилизаций. «Прочерчивается, – по мнению А. Неклессы, – контур международного олигархического режима, предпочитающего действовать преимущественно с позиции силы, но используя адекватные времени средства… Речь тут идёт об …органичной недемократичности глобального универсума, его … сословности»5.

В целом глобализация во многом воспроизводит на ином уровне те негативные стороны стихийности, которые в целом удалось обуздать национальным государствам путём построения социально-рыночного строя («смешанной экономики»). B глобальной экономике ясно проявляются стихийные силы современного пocткапитализма, выносящие на глобальный уровень ожившие формы «социального дарвинизма», возникновение новых форм угнетения, фактически отрицающих ценности правового общежития. Всё это выступает как откровенный вызов той гуманизированной социальности, которую всё ещё представляет собой правовой строй Запада.

В рамках глобализации в последние десятилетия прошлого века сложились своеобразные «неоколониальные» порядки. «Современный тип глобализации означает втягивание Незапада в международное разделение труда, но только в неоколониальном его варианте (каким бы утончённым и “цивилизованным” оно ни было)». «И на это, – добавляет Н. Симония, – как раз фактически направлены все основные рекомендации МБРР и МВФ, выдвижение ими на первый план не структурной перестройки всего общественно-производственного механизма в странах Незапада, а макроэкономической стабилизации, структурной (финансовой) адаптации, максимальной открытости экономики»6.

Сила и алчность транснациональных корпораций и глобальной олигархии, с одной стороны, отсталость, угнетённость и инфантильно-потребительские настроениями бедных и неудачливых7 – с другой, приводят к тому, что сегодня у значительной части населения земли широко распространены удручающая бедность, недоедание (а то и голод), болезни и детская смертность, отсутствие современной системы здравоохранения. До сих пор в развивающихся странах миллионы людей безграмотны, не имеют достойного жилья и доступа к чистой питьевой воде, не могут читать и писать8. С одной стороны немало своекорыстия, равнодушия и высокомерия, с другой – пассивности, иждивенчества и зависти. Много эгоизма; «бесчеловечия и бесстыдства много», как по другому, но схожему поводу выразился Вл. Соловьёв.

Вл. Иноземцев отмечает, что «экваториальная и южная Африка, – это мир, неуклонно погружающийся в хаос и уже переживающий гуманитарную катастрофу. За прошедшие со времени обретения африканскими странами независимости от европейских колонизаторов годы на континенте было убито больше людей, чем погибло или было вывезено в Америку за три века европейской работорговли. Сегодня уровень жизни в 36 странах региона ниже, чем в 1985 году. …Продолжительность жизни повсеместно падает, снизившись в ряде стран на 10-15 (!) лет и находясь сегодня на уровне начала 70-х годов. Инфицированность вирусом ВИЧ достигает 35-50% населения, а более 75% из насчитывающихся в мире 42 млн. больных “чумой XXI века” живут именно в этом регионе. Большинство местных государств убедительно доказали свою неспособность самостоятельно развиваться. Даже превозносившаяся совсем ещё недавно как пример успешного демократического процесса ЮАР стремительно скатывается к уровню окружающих её стран»9.

В целом эти страны оказываются в положении зависимого от развитого мира объекта, у которого, похоже, нет собственного будущего.

Глобализация ведёт к ограничению суверенитета национального государства, которому становится всё труднее сохранять в своих странах прежнюю стабильность. Это выражается прежде всего в наметившемся переходe господствующих экономических позиций от государства к различным меж- и негосударственным образованиям. Сверхмощные транснациональные корпорации и банки начинают манипулировать политической сферой. Об опасностях социальной деконструкции свидетельствуют также паразитарные механизмы, в частности, в валютно-финансовой сфере.

«Выпукло высветились такие феномены, как глобальный долг, растущие процентные выплаты по которому служат затем источником новых займов; повсеместная приватизация прибылей и одновременно – целенаправленная социализация издержек; свобода движения капиталов и растущие препоны на путях перемещения трудовых ресурсов; экспорт сверхэксплуатации и манипулирование рынком; универсальная коммерциализация и механистичная максимизация прибыли без учёта состояния социальной среды и хозяйственной ёмкости биосферы Земли…»10.

Грозно нарастают проблемы, связанные с безостановочной и постоянно усиливающейся миграцией в западные страны, которая вызвана печальной действительностью несостоявшихся государств и в значительной степени демонстрационным эффектом, влияние которого в век электронных СМИ огромно. Это порождает широкий спектр сложнейших проблем – экономических, демографических, политических, культурных и социальных, начинающих угрожать и самой идентичности Запада (которая, как мы увидим, сама оказывается в кризисе). По словам А. Неклессы, «человечество… оказывается под сенью “дьявольской альтернативы”: между Сциллой квази-Севера и Харибдой глубокого Юга».

Неудивительно, что «золотому миллиарду» выдвигают счёт – во многом справедливый – за действительные и мнимые последствия колониальной эпохи и «неоколониализма»11. Очевидно, что, расценивая эти последствия как несправедливость, в которой виновны развитые страны, её стремятся устранить или компенсировать любыми средствами, пусть и насильственными. Здесь истоки исламистского международного терроризма, который всё более выступает как «священная война» против безбожного и погрязшего в грехе Запада и его союзников в самом исламском мире.

Всё сказанное трудно истолковать иначе как свидетельство того, что «первичные задатки» человека в современном мире ещё не развились настолько, чтобы можно было говорить о существенном ограничении зла в результате прогресса.

* * *

В пользу этого суждения говорит и то, что глобализация, как выясняется, ведёт к нарушению сложившегося за века диалога цивилизаций (локально-культурных общностей). Ещё Новое время с его европоцентризмом, замечает И. Следзевский, «выявило… новое противоречие мирового исторического процесса: столкновение диалога как естественной (человекосообразной) формы и ценности межкультурного общения с недиалогичной в целом идеологией и практикой господства техногенной (западной) цивилизации над миром»12. Действительно, модернизация незападных стран во многом сопровождается вульгарной вестернизацией, которая очевидно навязывает чуждые и нежелательные ценности и модели поведения. В то же время секуляризация и принцип свободы на Западе в известной мере скомпрометированы (об этом речь будет ниже) и едва ли могут в нынешних условиях быть привлекательным для традиционалистских незападных обществ, жизнь которых во многом определяют религиозные ценностные системы.

Казалось бы, противодействовать конфликту цивилизаций должны религии, выразительницы духовных глубин человека. Но этого не происходит. На деле религии, как правило, не сближают, а отталкивают. Духовная глубина исторических религий, как правило, затемняется их же застывшими внешними формами, обрядностью, своеобразной религией «light», выражаясь языком наших дней. Поэтому религиозное происхождение могут иметь и псевдоценности, ведь они – порождение именно «религиозной поверхности».

Со своей стороны развитый мир не в состоянии адекватно осмыслить что на самом деле представляет собой «общинный» по происхождению человек, который держится традиционалистских религиозных систем ценностей, не принимающих западную безрелигиозность и образ жизни, демонстрирующий очевидное падение нравов.

Неслучайно широкому обсуждению подверглась трактовка С. Хантингтоном исторического процесса как «столкновения» локальных цивилизаций. Причина столкновений объясняется тем, что в современном мире наряду с противостоянием цивилизаций, основанном на геополитических и экономических интересах, всё более важное место занимает именно своеобразная конкуренция духовных ценностных систем: тем или иным интерпретациям добра и зла, смысла жизни, сакрального и профанного и т. п.

Ясно, что монологичные манифестации своего понимания истины противостоят диалогу. Так, движению в сторону взаимообогащающего сосуществования различных ценностных систем препятствует стремление мусульманского фундаментализма утвердить в мире своё понимание справедливости социального устройства.

Примечательно мнение Г. Померанца о причинах политизации и радикализации ислама: «Когда меня спрашивают, о чём думает бен Ладен, я отвечаю, что он думает приблизительно то же, о чём думали библейские пророки, сталкиваясь с Вавилоном. Что, с его точки зрения, это развратная цивилизация, которая демонстрирует на каждом шагу голых баб, которая наполовину уже подохла от наркомании и СПИДа и которая неизбежно рухнет, чтобы ей на смену пришёл мусульманский халифат и установил суровую добродетель»13.

Основные причины этого очевидны: колониальное прошлое и порождённый им европоцентризм; историческая отсталость и сопутствующая ей зависимость от Запада; демонстрационный эффект и осознание собственной исторической несостоятельности после веков культурного расцвета и политического могущества.

Г. Мирский так говорил о причинаx политизации и радикализации ислама: «Это, прежде всего, глубокое разочарование и фрустрация, вызванные тем, что мусульманское “сообщество избранныx”, приверженцев единственно верного учения, оказалось в современном мире на обочине, переживает упадок, вынужденно бессильно смотреть, как неверные определяют судьбы человечества и правят миром …первопричина бед – отступление от пpинципов первоначального ислама, а ключ к решению многочисленныx проблем – в восстановлении этиx принципов под девизом: “Ислам – вот ответ”»14.

Рост фундаментализма ведёт к отторжению всего «чужого». Отрицаются основные ценности Запада – отделение религии от государства, разделение властей, независимый суд, свобода мысли, эмансипация женщины. Система ценностей, видящая в религии основу идентичности народов и государств, а потому считающая любой выпад против нее нетерпимым, бросает вызов светской системе, терпимо относящейся даже к самым резким антиклерикальным выпадам.

Те социальные силы, для которых свобода не является приоритетом, постепенно набирают как экономическую, технологическую, так и военную мощь. Получив доступ к новейшим техническим достижениям Запада, в частности в области вооружений, исламистские террористы пытаются компенсировать свою отсталость и «исправить историческую несправедливость»: создать мощный халифат (зародыш его уже появился в Сирии, Ираке и Африке и отметился истреблением «неверных»). Организации, построенные по сетевому принципу, добиваются гибели «сатанинской» цивилизации. Развертывая террористическую войну по всему миру, в которой нельзя исключить и использование оружия массового поражения, экстремисты бросают ей вызов, основывающийся на принципиально ином понимании ценности каждой жизни. Примечательно, что противостояние исламистов Западу поддерживает – по-разному, молчаливо или открыто – немалая часть незападного мира. Немаловажно, что источник всей бездны ненависти, скапливающейся в незападном мире, которая грозит вылиться на человечество в целом, отчасти следует искать как раз в наметившейся утере смыслов и ценностей Западом.

У бывших колониальных стран «накопилась обида на мир белого человека. Потому что Европа ими командовала полтысячи лет. …Вместе с тем это зависть и неприязнь бедных к богатым. Разные религиозные и этнические моменты. …многие правители пытаются спекулировать на этом. …Отводить ненависть народов против самих себя, – за свои огрехи, за свои ошибки – в русло ненависти к белому человеку… Расизм народов Третьего мира – это ответ на столетия белого расизма»15.

Трагедия сентября 2001 года в США вполне наглядно показывают, что логика событий может привести к весьма печальным последствиям, тем более, что ХХI столетию суждено, по прогнозам, стать эпохой борьбы за ресурсы между «богатым Севером» и «бедным Югом».

Цивилизационные исследования вскрыли всю сложность адекватной оценки социокультурных общностей, находящихся на разных стадиях исторического развития. С одной стороны, различные ценностные системы действительно не должны сравниваться в понятиях «истинный – неистинный» или «передовой – отсталый» и т. п. Суждения об «недоразвитости» незападных цивилизаций в социокультурной системе координат кажутся неосновательными. Их специфика требует сопоставления и взаимодополнения, без которых невозможен диалог миров, сохраняющих каждый свое лицо.

При этом нужно оговориться, что совершенно не обоснованы опасения, что путь к правовому государству, которое предоставляет человеку наибольшую степень свободы, означает утерю цивилизационной или культурной идентичности16. Этот путь всецело определяется локально-цивилизационными особенностями; речь вовсе не идёт о слепом копировании, которое так пугает националистов, традиционалистов и фундаменталистов самых разных направлений и которым они пугают других. Неудивительно, что в постколониальное время потерпели крах эксперименты с прямым «экспортом» западных моделей в общества, имеющие иную цивилизационную природу. Тщетные усилия по «экспорту демократии», недостаточно продуманные и негибкие, стали едва ли не основным стимулом фундаменталистской реакции на вестернизацию, на навязывание чужих ценностей.

Однако, признавая необходимость содействия цивилизационному диалогу, нельзя в то же время не противостоять тем, кто отрицает ценности гуманизма насилием. Справедливо мнение А. Пионтковского: защита «фундаментальных демократических ценностей Запада, выработанных его многовековой историей – свобода мысли, свобода женщины, разделение властей, независимый суд, отделение религии от государства – должна стать сегодня главной задачей»17. Стоит напомнить принципиальную позицию Вл. Соловьёва в вопросе о безусловной – хотя и вынужденной и неизбежно греховной – обязанности применять силу, чтобы предотвратить ещё большее насилие.

При оценке места той или иной цивилизации в общем развитии мира нельзя не брать в расчёт то, как те или иные из них обустроили свою социальность, какова там степень свободы индивида. Выделение индивида из разного рода естественных и иных общностей в наибольшей степени характерно для североатлантической цивилизационной общности, основанной на христианских ценностях. Она всё ещё характеризуется наивысшей исторически известной степенью свободы индивида, основанной на правовой природе государства.

В значительной же части мира подлинно правовой порядок всё ещё по большей части не сложился18; во многих случаях встречается лишь его имитация. Конечно, незападный мир весьма дифференцирован: в новых индустриальных странах тихоокеанского региона смогли возникнуть более или менее зрелые формы гражданского общества и правового государства. Традиционалистские элементы оказались там восприимчивыми к новациям, соxраняя в то же время собственные основания. В то же время там в целом действительно нет той эрозии ценностной системы, которая стала едва ли не самой заметной чертой современного Запада. Азиатские общества значительно способнее к самоограничению, дисциплине и ответственности. Социум отсталых стран («глубокого Юга») также уже не чисто традиционалистский; он претерпел трансформации, в результате чего складываются различные синкретические формы.

Как бы то ни было, пытаясь сравнивать уровни «духовности» той или иной цивилизации, не следует недооценивать степень противоречия принципов свободы и несвободы. Между тем именно это происходит, когда для того, чтобы преодолеть негативные тенденции развития, Западу предлагают обратиться к ценностям традиционного мира. С ними странным образом связываются надежды на возникновение некоей новой «истинно гуманизированной», антизападной (или «антикапиталистической») социальности. Преимущества её видят в том, что идея несвободы – как обоснование своеобразия незападных цивилизаций – имеет равноценный с христианством гносеологический и этико-нормативный статус, что человек в традиционном обществе более счастлив (например, вследствие гармонии с природой).

Это не ново. Так, весьма стойкая в русской мысли ещё со времён славянофилов критическая тенденция по отношению к Западной цивилизации в своём понятном отторжении искусственных, утопических способов переустройства мира неверно оценила западное правовое государство в его буржуазной форме ХIX века. Русская интерпретация западной социальности как так называемого мещанства заслонила значение положенного в самую основу гражданского общества и правового государства принципа достоинства, свободы и ответственности человека. В первой половине ХХ столетия антилиберальные и антидемократические идеи распространились в русской эмиграции, в частности, у младороссов и солидаристов. В постсоветской России власть и церковь раздувают идеи об агрессивной западной культуре, якобы целенаправленно стремящейся разрушить самобытные незападные культуры. Утверждают, что ценности западного общества потребления вытесняют русские духовные ценности и что происходит это главным образом из-за стремления Запада погубить Россию. Выдвигается и находит мощную поддержку миф «русско-советской православной цивилизации», противостоящей Западу. Всё это в какой-то степени неудивительно в эпоху глобализации и вестернизации, но прискорбно для нравственно-интеллектуального состояния людей.

С социокультурными реалиями незападных цивилизаций, «инвариантами евразийской судьбы» связываются немалые надежды. Так, А. Панарин предполагал, что «если… постмодернизм – серьёзное решение современной цивилизации, пришедшей к необходимости аскезы – потребительского и технологического самоограничения во имя сохранения природы, культуры и морали, то нас ждёт реабилитация неевропейских культур, становящихся по-новому современными и престижными»19. Критикуя Запад за «склонность передоверить историческую ответственность безликим механизмам технико-экономического прогресса, сняв её с человека как «слабого звена», А. Панарин полагал, что, «по-видимому, именно проигравшим технико-экономическое соревнование с Западом предстоит вернуть человеку статус главного звена, а духовным факторам – главного источника продуктивных исторических новаций», а также, что «инициатива глобальной духовной реформации переходит к Востоку, и в авангарде этого движения, по-видимому, будет стоять ныне поверженная Россия»20.

В основе таких представлений лежат, как кажется, не столько научные, сколько идеологические мотивы. Не совсем ясно, что дало A. Панарину основания связывать осознание необходимости самоограничения именно с неевропейскими культурами. Скорее, следовало бы говорить о понятном неудовлетворении этого мира недопотреблением. О самоограничении же вынужден задумываться как раз Запад.

В полемике со сторонниками «евразийского инварианта» Л. Алаев справедливо заметил: «Да, всем народам невозможно сейчас достичь уровня потребления США. Да, главным образом из-за производственной активности Запада человечество подошло сейчас к порогу экологической катастрофы. Но значит ли это, что “духовно богатые” народы Востока или бывшего СССР ограничат рост своего потребления? …Решение задач ограничения мирового потребления придётся брать на себя странам Запада. Именно там будет разработана безотходная технология, будут открыты новые источники энергии, будет разработан новый образ жизни – достойный, но не такой затратный, как сейчас. И этому “гнилому Западу” придётся ещё потратить немало сил (в переносном и самом прямом смысле – принудить) и денег, чтобы заставить “духовно богатый Восток” перестать загрязнять воздух и воду и служить рассадником болезней»21.

Приходится слышать, что западный, «прометеевский», как его называют сторонники грядущей «восточнической» глобальной трансформации, человек покоряет, преобразовывает мир, а незападный – сливается с ним в едином бытийственном процессе. Вот характерное высказывание: «что касается Востока, то он отличается от Запада обращeнностью рефлексии не к предметности опыта, а скорее к самому факту присутствия бытия, к “таковости” вещей, к чистой бытийственности сознания… Человек на Востоке в противоположность Западу не ограничивает себя, не ищет себе определений, но высвобождает себя, “даёт себе быть”»22. Из этой посылки, как правило, выводят в итоге и различное отношение к смерти, труду, власти, этические нормы.

Конечно, отрицать эти различия было бы нелепо, и нужно отдать должное исследователям восточных культур, которые пытаются донести до нас их потаённые смыслы (по-видимому столь трудно расшифровываемые, что подчас стремление раскрыть их средствами современного языка оборачивается некоторым затемнением мысли, глубоко укрытой сложными культурологическими построениями). Нельзя не заметить, правда, что такие смыслы в известной мере размываются именно в результате взаимодействия цивилизаций. Африканистам, например, хорошо известны драматические последствия вестернизации, когда поколение родителей живет в земледельческой общине, а их дети учатся в университетах по западным программам и работают в городах в современном секторе экономики, что ведёт к заметной, а часто и радикальной переориентации ценностных ориентиров.

Едва ли стоит относить к цивилизационным преимуществам традиционализма характерный для него коллективизм (не говоря уж о совершенно неправомерном отождествлением последнего с христианским представлением о соборности, что характерно для российских идеологов). Такой коллективизм порождается общинностью, а этот вид социальности относится к прошлому (коммунистический же коллективизм – химера). Возможности для освобождения человека связаны, напротив, с разложением естественно-природных отношений, с личностным ростом. Обращаться к ценностям общинности в глобализующемся мире – нравятся ли они нам или нет – довольно нелепо.

Подлинной альтернативой миру свободы, пусть даже забывшему в вечной гонке за успехом о нравственных ориентирах (но не утерявшим, впрочем, их безвозвратно), может выступать лишь мир несвободы23. Свободы не будет – в каком бы обличье этот мир не являлся из-под пера антизападников: державном евразийском (неоязыческом или квазиправославном), фундаменталистском исламском или же неопределённо «восточном» с акцентом на онтологическую гармонию человека и социальности. В итоге же все эти построения сводятся к более или менее отчётливо выраженной идее о необходимости поглощения человека той или иной формой общности, которая, в свою очередь, оказывается в конце концов эманацией власти. И в данном случае весьма логичной и показательной представляется позиция широкого спектра националистических сил, которые вполне осознанно связывают свой общественный идеал именно с несвободой.

С известными оговорками как борьбу принципов свободы и несвободы стоит рассматривать конфликт на Ближнем Востоке, во многих отношениях именно межцивилизационный: еврейское государство не только защищает здесь своё право на существование, но и представляет ценности Западной цивилизации в целом.

Hовая несвобода eдва ли способна разрешить «кризис гуманизма». Представление о человеке, основаннoе на идее о его достоинстве, о созданном по образу и подобию Божиему, ставит совершенно определённые требования к социальной жизни. Эти требования исключают возможность какого бы то ни было угнетения человека, который в силу самой своей природы не может быть средством для достижения какой-либо цели – пусть даже самой возвышенной. Единственная роль, которая предназначена человекy, – быть субъектом, т. е. автономным и свободным строителем очеловечивающегося мира.

В связи со сказанным стоит заметить, что одной из приметных черт сегодняшнего Запада стала пресловутая «политическая корректность». Доводя до крайностей справедливую критику пороков европоцентризма и колониализма, её блюстители в то же время не задумываются серьёзно о различиях разных ценностных систем. В результате благородные намерения оборачиваются капитулянством перед меньшинством, фактически отвергающим ценности иудео-христианской цивилизации. Это приводит к серьёзным негативным последствиям, в частности, в проведении плохо продуманной иммиграционной политики, столь актуальной сегодня, когда бывший колонизованный мир выплёскивает вовне, в бывшую метрополию свою архаику.

* * *

Облик сегодняшнего мира обусловлен, конечно, и самим рыночным механизмом, который весьма жесток даже в условиях социального государства и правового порядка.

Современную Западную цивилизацию нередко определяют как посткапитализм. «Капитализм», равно как и «социализм», – понятия, относящиеся, скорее, к сфере идеологии, и для философского осмысления мало пригодные. Вернее говорить о рыночном хозяйстве постиндустриальной эпохи, особенность которой состоит в том, что производительные силы всё больше приобретают идеальный характер. Основную роль тут играют инновации, знания, разносторонний творческий интеллектуальный труд, умение работать с массой информации (добывать её, обрабатывать, преобразовывать).

Развитому миру, как и любому обществу с рыночным хозяйством, в целом присуща стихийность развития, для которой в той или иной степени характерны такие черты, как неуправляемость, самопроизвольность, стремление к безграничному обогащению, борьба за наживу – пусть даже всё это так или иначе регулируется государством. В ходе этого процесса менее способные к развитию формы безжалостно вытесняются более жизнеспособными.

Хотя немалую часть своей истории человек стремился к «освобождению труда» и во многом ему это удалось, от необходимости трудиться ради своего существования, разумеется, никуда не деться. Даже в постиндустриальную эпоху с её экономикой знаний, информационной революцией и упором на среднее и мелкое предпринимательство, на творческий характер труда, миллионы людей отбывают повинность напряжённого и монотонного труда, лишающего их жизнь человеческого содержания. К тому же жёсткая конкуренция на рынке труда, постоянная боязнь потерять работу многократно усиливают такое напряжение.

В современном обществе в целом человеку по-прежнему противостоит колоссальная организационная система – государство плюс промышленность, основанная на высоких технологиях, которые, функционируя в собственных, часто далёких от человека, а то и враждебных ему интересах, превращают его в объект, навязывает систему потребностей и интересов, мотиваций, стимулов, смыслов и ценностей его бытия в мире. При этом сверхсложная техногенная и социальная машина, похоже, выходит из-под рационального контроля самого человека. В ХХ столетии многие мыслители, как например Р. Гвардини, отмечали разящую противоположность результатов деятельности современного человека его подлинно человеческим целям. В самом деле, опыт показывает, что любое научное открытие или техническое изобретение может равно использоваться и во благо, и во вред человеку. И примеров последнего предостаточно.

Это охватывается понятием «oтчуждение», наиболее широкий смысл которого состоит в превращении самой деятельности человека в противостоящую ему угнетающую враждебную силу. Данное понятие, как известно, использовал Гегель, интерпретировав его в том смысле, что природа и история суть формы отчуждения Абсолютного Духa, а историческая практика являет собой отчуждение человека. У Гегеля идею об отчуждении заимствовал Маркс, пытавшийся истолковать его чисто материалистически. B виде угнетающих человека сил, отчуждающих его от его же бытия, y Марксa представaли исключительно социальность и результаты хозяйственной деятельности. (В то же время конечной целью исторического процесса признавалось преодоление такой расколотости и освобождение человека.) Tакая попытка фактически означала сужение смысла явления и сведение человека к одномерному (или одномирному) существу. Именно поэтому марксова теория отчуждения с самого начала отличалась внутренним противоречием, и марксисты постоянно пытались примирить «раннeгo» и «позднeгo» Марксa.

Отчуждение остается актуальным и в постиндустриальное время. Современная посткапиталистическая цивилизация в целом не изменила тенденцию на дегуманизацию человека; она дaжe усилила свою способность к отчуждению, прежде всего манипулируя его сознанием, препятствуя ему состояться в качестве личности. Власть техногенной среды над человеком и природой в целом усиливается, калеча их обоих.

Г. Явлинский называет современный социально-экономический порядок системой «Realeconomik». «Суть её в том, что это специфическая форма современного капитализма, искажающая даже принципы общества потребления, освобождающая бизнес от кажущихся излишними моральных ограничений и от ответственности перед обществом, сводящая ценностную сферу и целеполагание исключительно к извлечению как можно большей прибыли за счет финансово-экономических пузырей и виртуальных видов деятельности мало связанных с реальными потребностями людей»24.

Правда, экономика знаний, во многом изменяющая облик всей западной цивилизации, изменяет и характер отчуждения. Так, труд в высокотехнологичном производстве нередко приобретает творческий характер. Начинает стираться грань между рабочим и свободным временем работника, пользующегося персональным компьютером и глобальными информационными сетями для решения задач, которые он во многом ставит себе сам, исходя из своей квалификации25. Такая тенденция несомненно способствует развитию индивидуации. (Однако она имеет и негативные последствия – всё более сужающуюся специализацию.)

Здесь складывается новая элита – обладающая знаниями и основанная на творческом характере труда и поэтому развивающая свой личностный, человеческий потенциал. Не пролетариат, а работники умственного труда становятся лидерами общества и создателями новых технологий. В результате частная собственность на средства производства информационных продуктов существенно дополняется личной собственностью, а характерное для капитализма отделение капитала от работника мало помалу уступает место их соединению.

Здесь нужно упомянуть и вот какое обстоятельство. К рубежу III тысячелетия производство и потребление в развитых странах достигли такого высокого уровня, что многие люди не испытывают более материальной нужды. Поэтому они постепенно перестают отдавать предпочтение непосредственно материальному вознаграждению за свой труд в пользу социальных благ – таких, как творческий характер труда и свободное время26. Именно это, между прочим, и позволило теоретикам постиндустриального общества говорить о его неэкономическом характере, когда «возникает переход от “чистого”; производства к процессу, в котором важную роль играет потребление, от “чистого” потребления – к производственной деятельности, рассматриваемой как разновидность досуга»27. Понятно, что такие тенденции способствуют развитию индивидуации, личностного роста. Поэтому черты постиндустриального общества, о которых шла речь выше, кажутся неслучайными и в какой-то мере обнадёживающими.

Правда, тенденции, о которых идет речь, наталкиваются на немалые трудности. Так, знание приобретается образованием, но доступ к нему имеется не всегда. Поэтому всё больше оснований говорить о постепенном сложении двух (едва ли не основных) классах общества развитых стран: образованных и необразованных28. Ecли y первыx нередко на передний план выходит творческое содержание труда, то вторые закрепляются в царстве труда как необходимости. Такое разделение будет только углубляться.

При всём этом стало очевидным, что объемы и содержание накопленных знаний и информации намного превышают познавательные способности отдельного индивида, который теряет контроль над саморазвитием технического прогресса – явление известное как «технологическая сингулярность». «Под технологической сингулярностью понимается момент, по прошествии которого технический прогресс станет настолько быстрым и сложным, что окажется недоступным пониманию. …Иными словами, человек утратит контроль над процессами саморазвития созданной им “второй природы”»29. Рано или поздно достигнутая человечеством колоссальная техногенная мощь, в частности, развитие и распространение вооружений, может сделать одну из серьёзных ошибок последней.

Чудовищная разрушительная сила может сосредоточиваться в руках немногих людей, принимающих решения, – даже не просто безнравственных, или аморальных, но и прямо безумных, способных, руководствуясь химерами, убивать или посылать на смерть миллионы. Такая опасность вполне реальна. Поэтому существенное несоответствие уровня нравственного и личностного развития человека и технологических возможностей, находящихся в его распоряжении, составляет важную характеристику современности. «Оказывается, – вынужден был признать Р. Гвардини, – что на протяжении нового времени власть над сущим – вещами и людьми – непрерывно растёт, достигая чудовищных размеров, в то время как ни серьёзность ответственности, ни ясность совести, ни сила характера не поспевают за этим ростом»30.

* * *

Особенности современного мира, которые мы вкратце описали, показывают, что если хозяйственные, технологические и научные достижения человечества и именовать «прогрессом», то нужно отдавать себе ясный отчёт в том, что он далеко не всеохватен, а в гуманистическом измерении демонстрирует даже известное попятное движение.

Рассчитывать на то, что такой «прогресс» обеспечит человечеству существенное ограничение зла в мире, не говоря уж об его уничтожении, было бы неразумно. Чтобы это произошло необходим нравственный рост человека.

1 См., например: Грей Дж. Поминки по Просвещению. Политика и культура на закате современности. М.: Праксис, 2003.

2 К сожалению, Запад в целом не проявил ответственности по отношению к стране, будущее которой для мирового сообщества важнее, чем все «проблемные» страны вместе взятые. Я имею в виду, конечно, Россию, которая, как и опасался Солженицын, всё ещё не может выбраться из-под обломкoв коммунизмa. Современная российская государственность, неэффективная, коррумпированная и корыстная, явно неспособна к конструктивному созиданию. Её приоритетом является самосохранение, она обращена в прошлое. Многие наблюдатели осознавали необходимость содействия России со стороны Запада, чтобы избежать вероятности появления новой супернационалистической региональной сверхдержавы, к тому же ядерной. Но Запад предоставил Россию самой себе.

3 Правда, нельзя не заметить, что образование ООН и развал колониальной системы породили своеобразный романтизм, для которого стали характерны представления о возможности сравнительно быстрых преодоления неравенства и модернизации «третьего мира», о стабильном развитии развивающихся стран по пути к демократии. К началу нового тысячелетия романтические иллюзии окончательно развеялись.

4 См. https://ria.ru/world/20180502/1519755750.html

5 Неклесса А. И. Конец цивилизации, или зигзаг истории // Знамя. 1998, 1 // https://znamlit.ru/publication.php?id=372

6 Симония Н. А. Догоняющее развитие Незапада versus Западной модели. Круглый стол «Запад – Незапад и Россия в мировом контексте» // МЭиМО. 1996, № 12. С. 6-7, 9.

7 Тут заметна своеобразная смесь подростковой заносчивости с паразитическими настроениями: «решимость, с которой даже относительно отсталые страны готовы отстаивать своё право на отсталость, отнюдь не уступает той, с какой в прошлом веке они были готовы защищать право быть в ряду великих держав планеты» (Иноземцев В. Л. Расколотая цивилизация. M., 1999. C. 614).

8 Чтобы в течение нескольких лет в основном покончить с голодом, было бы достаточно переключить на эти цели 8—10% современных расходов на вооружение. См. Глобальные проблемы человечества и пути их решения (https://ria.ru/world/ 20180502/1519755750.html).

9 Иноземцев В. Независимость не пошла миру на пользу // Независимая газета. 22.07.03.

10 Неклесса А. И. Глобальный град: творение и разрушение // Новый мир. 2001, № 3. C. 142-143.

11 Обличения империалистических наклонностей Запада раздаются повседневно. Понятно, что эгоистические соображения действительно имели и имеют место во внешней политике развитых стран. Однако нужно учитывать, что именно этот эгоизм требует создания такого мирового порядка, при котором были бы исключены возможности распространения оружия массового поражения, овладения им непредсказуемыми диктаторскими режимами и международными террористическими организациями – т. е. такого развития событий, которое угрожает мировой цивилизации самыми трагическими последствиями. Во всяком случае, уж не нам, кому сталинский режим знаком не по книгам, сомневаться в возможности абсолютно любого по степени дикости выбора того или иного вождя народов.

12 Следзевский И. В. Тезисы доклада на Круглом столе «Диалог культур и цивилизаций: понятие, реалии, перспективы» в Горбачёв-Фонде. 22 мая 2003 г. // http://www.gorby.ru

13 Померанц Г. Катастрофы подталкивают человека к осознанию себя // Время МН. 02.11.2001.

14 Мирский Г. И. Цивилизaция бедныx / Отечественные записки. 2003, № 5. C. 21.

15 Давидсон А. Б. // http://www.Africana.ru.

16 Pоссийским почвенникам и националистам, в частности, хорошо было бы чётко осмыслить что же они отвергают: правовое государство и гражданское общество, представительную демократию, разделение властей, рыночную экономику или же кричащее имущественное неравенство, хищнический эгоизм, коррумпированность чиновничества и массовую культуру. Последние ведь нe являются непременными атрибутами первых. Напротив, в наше время они характерны и для тех обществ, где как раз нет правового государства и т. д.

17 Пионтковский А. Чума на оба наши дома // Grani.ru. 08.31.06.

18 Ещё Г. Федотов замечал, что «незападные цивилизации могут поражать нас своей грандиозностью, пленять утонченностью, изумлять сложностью и разумностью социальных учреждений, даже глубиной и религии и мысли, но нигде мы не найдём свободы как основы общественной жизни» (Федотов Г. П. Рождение свободы // Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. Т. 2. СПб., 1991. С. 254).

19 Панарин А. С. Процессы модернизации и менталитет. Российская ментальность (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1994, № 1. С. 34, 36.

20 Панарин А. С., Новикова Л. И., Василенко И. А., Карцев Е. А., Сиземская И. Н. Философия истории. М., 1999. С. 45.

21 Алаев Л. Б. Обсуждение. «Цивилизации и культуры. Россия и Восток: цивилизационные отношения». Научный альманах. Вып. 1. М., 1994; Вып. 2. М., 1995 // Восток. 1996, № 2. С. 156.

22 Малявин В. А. Россия между Востоком и Западом: третий путь? // Иное. Т.3. Россия как идея. М., 1995. С. 294.

23 «Да, несвобода может быть существенной интеллектуальной и духовной школой. Но – не сама по себе, а лишь тогда, когда наряду с нею существует и дышит свобода» (Рашковский Е. Б. На оси времён. Очерки по философии истории. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С. 204).

24 Явлинский Г. Я. Потеря будущего // https://www.yavlinsky.ru.

25 См. Васильчук Ю. Постиндустриальная экономика и развитие человека // Мировая экономика и международные отношения. 1997, № 9-10.

26 Так, «37 процентов бельгийцев выбирают профессию, исходя не из зарплаты, а из того, насколько работа будет приятна. Что-то делают ради денег, чтобы не стать бедными, но остальное – ради удовольствия, …в той области, где интересно и комфортно» (Минеев А. Департамент нежности // Новая газета. № 54. 28.07.2003).

27 Иноземцев В. Л. Теория постиндустриального общества как методологическая парадигма российского обществоведения // Вопросы философии. 1997, № 10. C. 37.

28 Иноземцев В. Л. Парадоксы постиндустриальной экономики (инвестиции, производительность и хозяйственный рост в 90-е годы) // Мировая экономика и международные отношения. 2000, № 3. С. 3 и сл.

29 Яковенко И. Г. Прошлое, настоящее и не слишком отдалённое будущее. Неоптимистические размышления (http://.club/start/view.html? source=/articles/2609.html). Так, Ю. Харари замечает, что «уже сегодня в результате компьютеризации финансовая система настолько усложнилась, что мало кто способен понять, как она функционирует. По мере совершенствования искусственного интеллекта мы можем оказаться в ситуации, когда в финансах не будет разбираться вообще ни один человек» (Юваль Ной Харари. 21 урок для XXI века // М.: Синдбад, 2019. Flibusta.is).

30 Гвардини Р. Конец Нового времени // Вопросы философии. 1990, № 4. С. 152.

Драма «эксперимента со свободой»

«Дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножье всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств, и нет теперь нигде свободы в ее истинном смысле»

Гоголь

Казалось бы, свобода, обретённая человеком в Новое время, могла стать безусловным основанием для его нравственного роста. Однако результаты «эксперимента со свободой» – именно так Г. Померанц назвал развитие уникальной западной цивилизации – лишь усиливают сомнения в идее всеохватывающего прогресса. Разочарование этим «экспериментом» во многом объясняется именно тем, каким в нравственном отношении оказался человек, который в наше время вышел на авансцену истории. Что же произошло с ним и с его когда-то христианским миром, относительно нравственности которого у о. А. Шмемана сложилось убеждение, что он «возлюбил “низшее”»?

Новое время стало эпохой самоутверждения человека, приниженного своим сложившимся в Средние века положением существа, всецело зависимого от «высших» сил. В это время постепенно сложилась и укрепилась идея об особом достоинстве человека как «существа, самовластно и самочинно устрояющего свою жизнь и призванного быть верховным самодержавным властителем над природой, над всей сферой земного бытия»1. Сложилось убеждение, что зло мира будет убывать в результате постепенного освобождения человека в социальной, экономической, политической и духовной сферах. Стали думать, что его всемогущий разум – гарант этого неуклонного прогресса.

Но едва ли не с самого начала Нового времени – и чем дальше, тем больше – наряду со многими безусловно позитивными стороны освобождения человека, которые отразились и в культуре, и в цивилизованности, стали проявляться и негативные стороны. К ним нужно отнести в первую очередь повышенное самомнение разума и его крайний рационализм, претендующие на переустройство общества на «разумных началах» и создание «нового человека». Это «такая эпоха в жизни каждого народа, – писал Бердяев, – когда ограниченный и самонадеянный человеческий разум ставит себя выше тайн бытия, тайн жизни, тех божественных тайн жизни, из которых исходит, как из своих истоков, вся человеческая культура и жизнь всех народов земли»2. Р. Гальцева справедливо заметила в связи с этим, что консервативные мыслители находят упадок духа и нравов, «истоки порчи» «в “люциферическом” направлении, которое приняла Новая история, когда гордая человеческая “самость” противопоставила себя всему естественному миропорядку. И пожинаемые ныне духовные плоды надо понимать тем самым как выросшие из этой же эгоцентрической заносчивости, в сердцевине которой – эгоистическая корысть»3.

Об опасностях неумеренного возвеличения человека ещё в XVII веке предупреждал Паскаль. Позже Кант направил остриё своего критицизма против самомнения разума, представлений о его автономности и всемогуществе, с одной стороны, и о полной познаваемости человека и мира – с другой. В ХIХ веке Достоевский и Ницше раскрыли глубокую противоречивость человека, его тайные – нередко страшные – глубины4.

Другая характерная черта Нового времени – эпохальный сдвиг в духовной сфере: постепенный отказ от религиозного мировосприятия и в конечном счете секуляризация общества. Между тем безрелигиозность – это не просто отрицание религии или индифферентное к ней отношение. В первую очередь это – переоценка ценностей, в частности, отказ от авторитета нравственного начала, внеположенного и сверхприродного по своему происхождению (об этом речь пойдёт ниже). Поэтому неудивительно, что наметилось вырождение натуралистического, по выражению С. Франка, гуманизма как такового. А. Солженицын так же видел «ошибку в самом корне, в основе мышления Нового времени», в миросозерцании, «которое… может быть названо рационалистическим гуманизмом либо гуманистической автономностью – провозглашённой и проводимой автономностью человека от всякой высшей над ним силы»5.

В результате закономерное высвобождение индивида из связывающих его пут со временем парадоксальным образом обернулось такой индивидуализацией, которую стоило бы назвать «избыточным освобождением».

Подлинное значение всех этих явлений проявилось особенно наглядно, когда в результате триединого процесса – секуляризации, сложения индустриального строя, появления массового производства и потребления во всей Европе становым хребтом социума оказались непросвещённые массы. В условиях, когда сословное деление общества ушло в прошлое, в развитых странах во второй половине XIX столетия возникло так называемое массовое общество. Х. Ортега-и-Гассет писал об этом как о «восстании масс», «низших слоев народа, в котором христианство было слабым слоем над толщей языческих установок». Получив политические и гражданские свободы, индивид в массовом обществе остался внутренне неготовым к свободе, подразумевающей прежде всего личную ответственность и общую культурность.

Это был человек, который, по словам Э. Фромма, «в большинстве случаев ещё недостаточно созрел, чтобы быть независимым, разумным, объективным. В секулярном обществе такой человек особенно испытывает чувство одиночества и бессилия в новом сложном мире стихийных враждебных сил. Он не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл своей жизни, а не получить его от какой-то высшей силы, поэтому людям нужны идолы и мифы»6. Следствием оказалось то, что Фромм назвал «бегством от свободы». Свобода все больше утрачивала свой статус как личного, так и общественного идеала.

Свобода оказалась, таким образом, поистине «двояким даром»: она потребовала от индивида такой ответственности, такого самоограничения, на какие у него не хватало сил. В итоге он постепенно переставал ценить и начинал терять её. Вот почему для дуxовной и культурной ситуации современного Западa во многом характерно истолкование свободы как исключительно как «свободы от».

Прошедшее столетие показало самые различные варианты такого «бегства» – от передоверия своих свобод авторитарным и тоталитарным режимам до растворения их в обессмысливающей гонке общества потребления, до фактического отрицания гуманистической культуры, иногда даже враждебности ей самого «образованного класса». Судьба культуры в наши дни трагична: по существу социум отторгает её. («Я китаец – никто меня не понимает”, – говорил Мандельштам в “Четвёртой прозе”».) На авансцену выходит упрощённый, или «уплощённый» индивид. Похоже, что он в известной мере лишается субъектности, поскольку массовая культура и властные структуры со своей пропагандой манипулируют его сознанием, во многом превращая его в объект, неспособный самостоятельно мыслить и понимать мир7.

Такой индивид не умеет и не хочет пользоваться свободой, добытой предшествующими поколениями, он не вполне способен к подлинно гражданской жизни8. Происходит падение интеллектуального уровня; полуобразованный, невежественный человек склонен к отказу от ответственности за свою жизнь – непременного атрибута граждански-зрелой личности, он готов отдать свою судьбу и свободу в руки любого умелого искусителя. Сегодня для «массового» индивида характерны также уход в виртуальный мир квазиреальности с помощью наркотиков или погружения в Интернет. Даже это чудо всемирной паутины он предпочитает использовать, как показывает статистика, для поиска самых примитивных и вульгарных способов развлечения.

Место, которое должно принадлежать культуре, занимает масскультура, или псевдокультура; принимая на себя функции по социализации, она навязывает человеку ложные ценности9. Их основным источником выступают прежде всего средства массовой информации: оглупляющее телевидение и низкопробная массовая литература с их всепроникающей пошлостью и культом насилия, агрессивная и лживая реклама. Перед нами «человек развлекающийся», «забавляющийся». К тому же немалая часть так называемого «современного искусства» нередко настроена на эпатаж и скорее ближе имитациям культуры. В коммерческих интересах под вывесками литературы, живописи, музыки выступают суррогаты, подделки.

Конкурировать с масскультурой и нигилизмом в наше время очень трудно. Семья как социальный институт переживает острый кризис, о чём свидетельствует большое и всё растущее число разводов, множество неполных семей, снижение авторитета родителей. Школа же нередко недостаточно воспитывает молодёжь, стремясь свести свои задачи к передаче некоей суммы знаний и обращая мало внимания на нравственный стержень, без которого знания сами по себе не способствуют формированию личности. Высшая школа отличается неумеренной специализацией и нейтральностью в отношении нравственного воспитания как важнейшего смысла приобретения знаний. Есть здесь и своя специфика: университеты в развитых странах нередко становятся оплотами псевдоинтеллектуального левачества со свойственным ему нигилистическим отношением к абсолютным ценностям и, как показывают события весны-лета 2020 года, к самим основам цивилизации (уличные беспорядки и грабежи, анархизм под маской антиглобализма, волюнтаристские интерпретации истории, снос памятников и т. п.).

Главным итогом такого «воспитания» оказывается духовная пустота человека массы. Он – нравственно пуст и поэтому открыт силам зла.

«Европа утратила нравственность. …Массовый человек попросту лишён морали» – полагал еще в 30-х годах прошлого века Х. Ортега-и Гассет10. Схожие суждения высказывал и Ф. Степун: «В современной… европейской культуре всего много: мыслей, теорий, чувств, страстей, опыта, планов, знаний, умений и т. д. и т. д. Но всем этим своим непомерным богатством современный человек в современной культуре всё же не устроен. Скорее наоборот – всем этим он расстроен, замучен, сбит с толку и подведён к пропасти. Исход из лжи и муки этого, разлагающего жизнь богатства, в котором мысль неотличима от выдумок, воля от желаний, искусство от развлечений, рок от случайностей и нужное от ненужностей, возможен только в обретении дара различения духов…»11.

Неудивительно, что человека массы можно повернуть в любом направлении, вплоть до таких, что ведут к ужасам сталинских и гитлеровских лагерей. С молодых лет он не впитывает основное представление подлинной культуры – что другой человек представляет собой равноправную, самоценную, автономную величину, которая ни в коем случае не должна рассматриваться как средство для достижения чуждых ей целей.

Массовый индивид предоставляет любым манипуляторам, способным управлять им, большие возможности. Так, всепроникающая реклама формирует нужного экономике потребителя согласно принципу коммерческой выгоды.

Г. Явлинский отмечает, что «объектом работы с потребителем является не банальное удовлетворение его реальных материальных потребностей, пусть даже гипертрофированных и искусственно раздутых, а инициирование у него чувства радости и комфорта от удовлетворения искусственно и умело навязанных ему потребностей и произведённых расходов, которое достигается грамотной работой с его сознанием, его поведением, рефлексами, его мозгом, что позволяет получать такое соотношение реально понесённых затрат и полученной выручки, которое и не снились пионерам индустриального капитализма» 12.

Информационная манипуляция проводится и в политических целях, формируя избирателей, легко воспринимающих дезориентирующие популистские лозунги и слепо следующих ложным кумирам. Такая манипуляция используется ныне и в военно-политических целях: для чего вести реальные боевые действия и тратить миллиарды на новейшее вооружение (хотя это, конечно, продолжают делать), если с помощью кибероружия можно эффективно воздействовать на противника, взламывая компьютерные сети и таким образом запугивая, деморализуя, дезориентируя и дестабилизируя общество в целом, а также нарушая функционирование жизненно важных хозяйственных систем, например, транспорта и энергетики?

* * *

Неудивительно, что Западная цивилизация, построенная на фундаменте правового государства и гражданского общества, сложившиxся преимущественно благодаря христианским ценностям, но ныне пренебрегающая этими ценностями, во многом пришла к нравственному релятивизму. Нравственный же релятивизм легко переходит в нигилизм. По словам папы Бенедикта ХVI, «культура, которая распространилась в Европе, абсолютно и радикально противоречит не только христианству, но и религиозным и моральным традициям всего человечества».

В наши дни кризис гуманизма нашел одно из своих воплощений в так называемом постмодернизме, интерпретирующем мир в качестве своеобразного текста и противопоставляющем такую интерпретацию («деконструкцию») идее человека и мира, выработанной христианской и новоевропейской мыслью. У постмодернистов речь в сущности идёт не столько о мире, сколько о процедурах его прочтения, истинно же человеческие ценности ставятся под сомнение. Выступая против плоского «просвещенчества», против одномерного рационализма и позитивизма, постмодернизм не ограничиваются указанием науке её истинного места в познании мира, а отрицает возможность объективного знания вообще, заслоняя предмет разговора проблемой иронической раскодировки – возможно и изящной, но фактически бессодержательной. Е. Рашковский отмечал, что такого рода «ироническая всетерпимость лишь санкционирует притязания самых организованных, нетерпимых и яростных (если не сказать – террористических) течений в нынешней общественной и культурной жизни» 13.

Вследствие этого социум, уже достигший известного уровня «очеловечения», застопорился на путях обманчивого прогресса и едва ли не обернул его вспять. Обо всём этом говорят, в частности, своеобразное «неоварварство»14, ориентированное преимущественно на потребление, вытеснение экзистенциальной установки «быть» установкой «иметь». Едва ли не всеобщий культ денег, богатства, приобретательства и потребительства – доминирующие ценности этого общества. По словам о. Шмемана, который жил на Западе и немало ценил его свободы, «в сущности “Запад” страшен. Страшен своим фарисейством, своим отождествлением свободы с наживой…, ужасен своей низостью решительно во всем»15. В таком обществе, которое по сей день не без гордости именует себя христианским, преодоление зла встречается со значительными трудностями. (Сказанное в полной мере относится и к современной России. Если Запад «низок», то постсоветская Россия, «вставшая с колен», низка вдвойне.)

Постепенно выхолащиваются сами основания западной цивилизации – гражданское общество и правовой порядок; политические и гражданские свободы в известной мере деградируют. Их вытесняют разнообразные имитации, основанные, в частности, на вовлечении в той или иной форме широких масс в политическую жизнь, в которой они играют реальную – но преимущественно отведённую им – роль. Наблюдается двуединый процесс: с одной стороны, «массовый человек», получивший реальную возможность влиять на жизнь общества (через всеобщее избирательное право), во многом компрометирует саму идею политического представительства, а с другой, элиты естественно склонны к сужению пространства публичной политики и представительной демократии. Ответственного гражданина, отбросившего любые формы патернализма, и труженика теснит потребитель, ориентированный не столько на самостоятельность и труд, сколько на незаработанные блага, которые более или менее щедро представляет ему социальное государство, и на бездумное развлечение. «Массовый человек» фактически не принимает саму цивилизованность.

Начинают сосуществовать такие противоположные реалии, как гражданское общество и общество массовое; демократия представительная и «управляемая»; либерализм как свобода и полнота прав личности и неолиберализм как неограниченный приоритет рыночных ценностей; национальный суверенитет и система международныx отношений, подразумевающая возможность его ограниченности.

Всё это свидетельствует о глубинном родстве любого массового общества с тоталитарными режимами. Неслучайно папа Иоанн Павел II не скрывал своих опасений: «Не является ли это …новым образом тоталитаризма, прикрываемого видимостью демократии?» Мамардашвили признавался, что думает о современном мире с ужасом: «нечто жизненно важное может необратимо в нём сломаться в связи с разрушением или просто отсутствием цивилизованных основ процесса жизни»16.

* * *

Итак, начало нового тысячелетия оказывается весьма далёким от того, на что надеялся Кант. Наш мир – как и в прошлые времена – в целом бесчеловечен. Это враждебный человеку, неблагополучный и опасный мир. Приходится признать, что несмотря на все достижения в социальной и политической сферах, на достижения в науке и технологиях, серьёзных предпосылок для сложения универсальной гуманистической цивилизации, а также утверждений о непреложности общественного прогресса в целом и о движении современного мира к кантову «всеобщему правовому гражданскому обществу» всё ещё нет. Напротив, поставленный Западом «эксперимент со свободой» в итоге привёл к сложнейшему переплетению кризисных явлений и в духовной, и в социально-экономической сферах современности, породив феномен нового варварства. Противостояние незападного мира и Запада кажется в свете сказанного борьбой тех, кто по существу не знаком со свободой, с теми, кто уже в известной мере пресытился ею. В подобной сложности отчётливо выделяются незавершенность и неочевидные перспективы этого «эксперимента».

Обрисовав в самых общих чертах облик современного мира, в частности негативные последствия глобализации, сложности диалога цивилизаций и проблематичность «эксперимента со свободой», и убедившись, что этот мир по-прежнему «лежит во зле», мы вправе теперь обратиться к вопросу о будущем. Можно ли предположить, что наше будущее будет определяться всесторонним восходящим движением? Иными словами, как может сложиться история?

Размышлять об этом будущем, не представляя насколько возможно чётко, что такое человек во всём единстве его природных, социальных и личностных характеристик, едва ли удастся. Тут стоит сослаться на Е. Рашковского, обратившего наше внимание на разработанную, как он отмечает, прежде всего в итальянской мысли, и восходящую к Бенедетто Кроче идею, что «историческая наука есть прежде всего наука о “сверхъестественности” человеческой природы в сложном взаимодействии ее собственно-природных, социокультурных, духовных и персональных предпосылок»17. Далее мы увидим, что идея о сверхприродной стороне человека получила мощное подтверждение в новейшей философии сознания.

Действительно, становится всё яснее, что преодоление «кризиса гуманизма» не может мыслиться исключительно в рамках социоцентризма. Поэтому всё больший интерес завоёвывает антропоцентричный подход. Неслучайно даже социолог Фромм ставил вопрос, который был бы скорее уместен у приверженца экзистенциализма: «быть или иметь?»

Необходимо искать адекватный веку ответ на актуальный на все времена вопрос Канта – что такое человек? Напомним, что, по Канту, Бог, свобода и бессмертие суть фундаментальные проблемы нашего разума, а их познание есть потребность каждого.

Для нашего времени, отрицающего крайности рационализма, ставшие очевидной преградой для познания человека и социальности, характерно прежде всего усложнение понимания природы человека. Поэтому верно утверждение С. Хоружего о том, что «глобальный кризис обретает новую природу – антропологическую, и его истоки надо искать на антропологическом уровне, в процессах, происходящих с человеком»18, а не только в природных и социальных факторах. Человека же отличает прежде всего сознание. Очевидно поэтому, что речь должна идти о проблеме сознания.

1 Франк С. Л. Достоевский и кризис гуманизма // О Достоевском. М., 1990. С. 393.

2 Бердяев Н. А. Вселенскость и конфессионализм // Христианское воссоединение. Париж, 1999. С. 6.

3 Гальцева Р. А. Парадоксы консерватизма // Главная тема. 12.04.2005 // http://gt-msk.ru/talk/276-0

4 Ещё «Гоголь своим художественным взором увидел у человека звериную морду, а своей религиозной мыслью …осознал одно: что человечество охвачено демоническими, дьявольскими силами и несется к какой-то ужасной катастрофе» (Франк С. Л. Достоевский и кризис гуманизма // О Достоевском. М., 1990. С. 393).

5 Солженицын А. И. Речь в Гарварде // Публицистика. Т. 1. Ярославль, 1995. С. 324. К.-Г. Юнг подчеркивал, что именно отказ от религиозных ценностей породил искажённую ценностную систему, которая овладела массами и облегчила мощный выплеск их разрушительного подсознания (Юнг К.-Г. Современность и будущее. Минск, 1992. С. 11 и сл.).

6 Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Прогресс, 1990. С. 11, 95.

7 Применительно к таким людям, полагал Р. Гвардини, «нельзя больше говорить о личности и субъективности в прежнем смысле. Такой человек не устремляет свою волю на то, чтобы хранить самобытность и прожить жизнь по-своему, преобразовав окружающий мир так, чтобы он вполне соответствовал ему и по возможности ему одному. Скорее напротив; он принимает и предметы обихода и формы жизни такими, какими их навязывает ему рациональное планирование и нормированная машинная продукция, и делает это, как правило, с чувством, что это правильно и разумно. Не имеет он и малейшего желания жить по собственной инициативе. Свобода внешнего и внутреннего движения не представляет для него, по-видимому, изначальной ценности» (Гвардини Р. Конец Нового времени // Вопросы философии. 1990, № 4. С. 145).

8 М. Гоше говорит об этом как о «гражданском инфантилизме» (Гоше М. Столкновение цивилизаций никто не контролирует // Вестник Европы. 2004, № 11).

9 «Поп-культура, – заметил Бродский, – ограничивает человека пассивным восприятием, не поощряя к действию – этическому, культурному, тогда как культура кончается трансформацией сознания… Поп-культура это – le fait accompli, в то время как культура – это challenge. Поп-культура ограничивается потреблением».

10 Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Избранные труды. М.: Весь мир, 1997. С. 161-163.

11 Степун Ф. А. Встречи. Мюнхен, 1962. С. 88.

12 Явлинский Г. Я. Потеря будущего // https://www.yavlinsky.ru.

13 Рашковский Е. Б. Многомерность развития. На путях к гуманитарной глобалистике (из записок историка-религиоведа) // Мировая экономика и международные отношения. 2010, № 12. C. 74-86.

14 В отличие от древности его определяют как «вертикальное варварство» (см. Малашенко А. В., Нисневич Ю. А., Рябов А. В. Современное варварство: причины и следствия // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз. 2018, № 2. С. 6-22.

15 Шмеман А. Дневники. М.: Русский путь, 2005. С. 170.

16 Мамардашвили М. К. Сознание и цивилизация // Мамардашвили М. К. Сознание и цивилизация. Тексты и беседы. М.: Логос, 2004. С. 9.

17 Рашковский Е. Б. Историческая мысль между жизнью и смертью // Вопросы философии. 2016. № 7 С. 68.

18 Хоружий С. С. Человек и его три дальних удела. Новая антропология на базе древнего опыта // Вопросы философии. 2003, № 1. С. 37.

Часть II

Сознание как условие истории

Сознание – это парадоксальность, к которой невозможно привыкнуть.

М. Мамардашвили

Классическая философская мысль предполагала, что индивид наблюдает и осознаёт мир как нечто внешнее по отношению к себе. Неклассическая же мысль нашей эпохи склонна утверждать, что человек наблюдает мир не извне, а будучи включенным в него, что он онтологически укоренён в мире. Такой подход укладывается в общую тенденцию постклассической мысли: физика толкует мир как квантовый объект, изменяющийся в ходе взаимодействия с наблюдателем. Из принципа включенности «наблюдателя» в процесс изменений исходят идеи о нелинейности физических процессов, их неопределённости, вероятностности. Схожим образом универсальный эволюционизм рассматривает человека: носитель сознания, он преобразовывает биосферу в ходе антропогенеза именно своим сознанием.

Философии сознания актуальна для любых размышлений о прошлом, настоящем и будущем людского рода. Философия, полагал Мамардашвили, имеет «физические последствия, и нам нужно учиться в области социальной мысли через наблюдаемые явления видеть ненаблюдаемое, и потом из этого ненаблюдаемого нам понятнее (и мы иначе понимаем) то, что мы наблюдаем. И можно утверждать, что без обращения к эмпирически неухватываемому элементу мы не понимаем решающих вещей в нашей жизни и в жизни общества и истории»1. Это в полной мере относится к проблеме не только общественного прогресса, но и самого понятия «история».

* * *

Поскольку человек – существо по отношению к природному миру уникальное и парадоксальное, о сознании – этом, по словам Вл. Соловьёва, особом даре, «которому завидуют бесы, и о котором ничего не знают животные», можно говорить лишь на особом философском языке, который отличается и от обыденного, и от языка позитивной науки. На нём размышляют о вещах, на первый взгляд хорошо известных, но при глубоком осмыслении открывающих новые горизонты. Такой язык расширяет смысл понятий, которые иначе не дают возможности адекватно выразить себя. Поэтому знакомые слова нередко имеют тут непривычное значение. Сознание, бытие, душа, дух, «небо», история – все эти понятия имеют в философском языке особый смысл, нередко парадоксальный. Дело в том, что предполагается в виду нечто, не существующее в природе, но служащее способом фиксации и переживания нашего онтологического устройства.

Понятие «сознание», пожалуй, – наиболее показательный пример в этом отношении. Его парадоксальность в том, что им обозначают совсем разные вещи. Прежде всего, это функция мозга – физического и биологического тела, ответственного за основные электрохимические и биоэлектронные нейронные процессы, центральный отдел нервной системы. Затем – сознание как эмпирическое явление, способность человека к логическому мышлению. И, наконец, философское понятие, которое только косвенно имеет общее с первыми двумя. Последнее составляет предмет философской феноменологии2.

В этом случае речь идёт о некоем онтологически укоренённом в мире порядке, неведомым образом предпосылочном по отношению к содержанию мысли. Иными словами – о том, что существуют условия для познания мира, которые, предшествуя познанию, сами условий не имеют. Говорить о подобных сверхопытных условиях – Мамардашвили называл их трансценденталиями – важно потому, что, оставаясь для нас в целом неясными, только они и делают возможными и познание, и самого человека. Об их существовании свидетельствуют только их воздействия, отпечатки; сами же они выражаются в понятиях, «которые обладают свойством ясности – неясности, света – тени. Бросая свет на что-нибудь другое, они сами являются тенью и трудно поддаются пониманию»3. Это некая невидимая, условно говоря, сфера мыслительных конструкций, или структур, вне которых мы просто не можем адекватно говорить о мире.

Каково происхождение трансценденталий? Ответить нам не под силу: это – одна из тайн мироздания, недоступная человеку. Здесь стоит напомнить излюбленную мысль Канта: «Человеческий разум… не наделен такими крыльями, которые дали бы ему возможность пробиться сквозь высокие облака, скрывающие от наших глаз тайны иного мира»4. Трансценденталии возникают и воспроизводятся вне всякой причинно-следственной связи, т. е. имеют причиной самих себя; они тавтологичны. Получить знание о них из опыта индивид не может, его психические свойства сами по себе этого не обеспечивают. Другими словами, к ним нельзя прийти простым продолжением собственных природных сил, вследствие жизнедеятельности организма.

Что мы в состоянии помыслить – это только то, что человек способен трансцендировать, т. е. приподниматься над природным миром, ставя себя на его пределы. «Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает», – говорил по этому поводу Достоевский. Трансцендируя, человек включается «в жизнь других предметов, у которых есть своя жизнь», т. е. соотносится со сверхопытным, сверхъестественным миром. Под таким миром подразумевается «способ пребывания некоторое время в некоторых ненаблюдаемых упорядоченных структурах, которые распадались бы, если они были бы предоставлены естественному потоку нашей жизни»5. Именно в таком «другом мире» как бы сами собой «всплывают» (вот где сказывается недостаточность обыденного языка!), теоретические конструкции, не имеющиеся в природе – трансценденталии. Они выступают как символы таких очевидных и не требующих объяснения – поскольку мы люди – вещей, как совесть и добро (благо), честь и красота, достоинство и любовь. Наглядно изобразить и описать их человек не способен. Эти самопорождающиеся и, в свою очередь, порождающие (генеративные) конструкции, или структуры, «не нами созданы, но есть именно в нас и вечны в том смысле слова, что они вечно свершаются, и мы как бы находимся внутри пространства, охваченного их вечным свершением».

Иными словами, трансцендируя, человек самосоздаётся с помощью средств, в природе не имеющихся; каждый раз люди заново рождаются как существа духовные. Именно трансценденталии настраивают наше мышление, конструируют, создают человека как совершенно парадоксальное существо, «сами не будучи внутри предметов этого мышления высказываемыми». Это конструирование (по отношению к индивиду и человеческому роду в целом процесс не имеющий завершения) и есть собственно человеческий мир, или цель сама в себе. Мамaрдашвили об этом говорил так: «Чтобы человек был, нужно с чем-то соотнестись, не в природе лежащем, а обладающим определёнными сверхъестественными свойствами… само отношение человека к сверхъестественному есть… его формирование в качестве человека; с этого открытия можно датировать появление человечества»6. О некоем «первоакте» можно, видимо, было бы говорить применительно к тому этапу антропогенеза, когда реализовалась способность начавшего говорить существа к рефлексии, ведущая его всё дальше от природы.

Трансценденталии парадоксальны в том смысле, что они избыточны по отношению к природе. Вне понятия свободы это осмыслить невозможно: транцендирование выпадает из естественной причинно-следственной цепи событий, природой оно не предусмотрено. По существу речь идёт о волевом переключении точки зрения с эмпирии на что-то другое, чего изначально нет в мире, но без чего этот мир понять и осмысленно действовать в нём невозможно. Это трудно понять и не менее сложно разъяснить.

В философской традиции конструкции, о которых идёт речь, выступали как сверхприродные онтологические абстракции: Платон говорил об онтологических абстракциях – «идеях», «чистых пустых формах», Декарт – о чистом сознании, а Кант – о трансцендентальном сознании, или трансцендентальных, пустых формах.

Интерпретируя Канта, Мамaрдашвили пояснял, что термин «форма» применяется не к чему-то, что «трансцендентно по отношению к опыту, а прилагается к стихии, или медиуму, или среде самого опыта, и тем самым составляет внутреннюю ткань опыта, узлы ткани опыта, а не какие-то особые предметы, которые лежали бы вне этого опыта». Имеется в виду «некоторая форма, являющаяся протоявлением, или явлением явлений. Такими формами являются формы пространства и времени. Иначе их можно назвать первообразами»; «форма – это то, что позволяет увидеть нечто априорно, иметь априорную определённость явлений»7.

Итак, имеется в виду, что сознательные процессы, понимаемые как очевидность трансцендирующего, т. е. мыслящего особым образом субъекта, чётко отличаются от их содержания – в отличие от известной теории отражения. В самом деле, если мы имеем в виду только отражения физического мира, то само понятие сознания оказывается излишним. Поэтому, замечал Мамардашвили, – «сознанием мы называем не сознательные содержания, а событие присутствия сознания или субъекта в сознании. А точнее – это сознание сознания»8. Для более внятного изложения я позволю себе называть онтологически укоренённое в мире состояние, о котором пойдет речь, Сознанием (с заглавной буквы).

Состояние Сознания возникает вследствие полного совершения акта мышления (полного в том смысле, что оно или есть, или его нет). Имеется в виду возможность предельной концентрации всех духовных сил, способностей, неразрывной совокупности энергий – чувственных, интеллектуальных, интуитивных, подсознательных. Находясь в напряжении, в состоянии интенсивности восприятия, человек способен доводить акт сознания до конца и усилием держать достигнутое.

Речь, таким образом, идёт о духовном, разумном, мыслящем существе, способном к такому предельному нравственно-интеллектуальному усилию в познании мира и себя самого, которое изменяет их обоих в вечном творении.

«Человеческая мысль, – заметила на этот счёт Н. Мотрошилова, – берётся у Мамардашвили в виде фиксируемых и удерживаемых “единиц” сознания. В то же время не предполагается типичное, скажем, для гуссерлевской феноменологии редуцирование и движение к “чистому” мыслящему сознанию, антипсихологистически лишённому всякой связи с такими “инородными” …элементами, как жизнь и смерть, страдание и боль, личностное становление и самосознание и т. д. …в феноменологии Мамардашвили нас ожидает анализ мышления не просто в единстве, но в сплаве как раз с этими сторонами человеческой жизнедеятельности» 9.

Xаосу мира, беспорядку, т. e. бесформенности, противопоставляется таким образом некая упорядоченность: оформленность, «пустые» формы. Kогда мы совершаем усилие и приводим себя в какое-то особое состояние, мы как бы заполняем эти формы; состояние сознания оказывaется собранным, или связанным ими.

По своему смыслу, таким образом, акт мышления у Мамардашвили тождествен экзистенции в понимании, скажем, К. Ясперса10 и Г. Марселя, или проявлению энергий человека, о которых говорит синергийная антропология. В терминах С. Хоружего, речь идет о «размыкании человека». Философы иногда называют это «вторым рождением» (в отличие от первого, естественно – природного), в ходе которого индивид преодолевает себя как существо природное и устремляется к выходу на границы любых своих естественных оснований. Именно поэтому глубокий смысл имеет христианское представление о том, что Бог как бы заново родил человека, создав его по образу и подобию своему.

Действительно, говоря о сверхприродных конструкциях Сознания, в первую очередь нужно иметь в виду христианский символ триединого Бога как творца. «Человек не создан природой и эволюцией, – утверждал Мамардашвили. – Человек создаётся. Непрерывно, снова и снова создаётся. …И вот эта его непрерывная создаваемость и задана для него в зеркальном отражении самого себя символом “образ и подобие Божье”. …Образ и подобие Божье – это символ, соотнесённо с которым человек исполняется в качестве Человека (курсив мой. – Г. К.)»11. Именно в этом смысле следует интерпретировать христианскую идею о том, что Бог открывается в человеке. Не о создателе Универсума идёт речь, а о создателе человека и его особого мира, который надстраивается над природой. В Бога же как творца Универсума можно только верить (верую, ибо абсурдно), это дело веры. Знание как говорил Кант, следует приподнять над верой, освободив для неё место как для чего-то реального, но непознаваемого, вечно недосказанного, по выражению Е. Рашковского.

Нарушая естественный порядок вещей в видимом нам мире, акты Сознания выступают как прорыв в искусственно созданную – по законам природы она не могла даже появиться – невидимую духовную реальность, уже специфически человеческую. Это – другое измерение, существование поверх, «помимо той жизни, которой мы живём, …какая-то другая жизнь, которая более реальна, чем та, которую мы считаем повседневно или обыденно реальной»12. Причем это именно реальность, пусть и необъяснимая, реальность, знание о которой, по словам П. Гайденко, «может выступать только в форме осознанного незнания»13. Бердяев придавал такой реальности статус «некоторого спецификума», «особой ступени бытия»14.

«Бытие» – одно из основных понятий философии Сознания Мамардашвили (я также для внятности буду писать о нём с заглавной буквы). Кратко мыслитель определял его так: «Бытие – это то, чего не было и не будет, но что есть сейчас»15. Конечно, это нелегко для понимания. Чтобы прояснить сказанное, необходимо уяснить, что состояние Бытия-Сознании – и индивидуально, и в то же время множественно (отсюда само слово «со-знание»). В отличие от дискретности отдельных человеческих состояний Бытие выступает как некое непрерывное сверхэмпирическое образование: оно возникает в сообществе людей, т. е. может быть не только везде (во всех), но и всегда (в каждый момент)16. Таким образом, со-знание, или со-бытие (общение) людей характеризуется всесвязностью и неделимостью.

Эта всесвязность и образуется мыслительными генеративными структурами. Они воспроизводят и самого мыслящего, и всю сферу Сознания. Мамардашвили допускал даже, что Сознание «есть… некоторая, так сказать, космологическая постоянная, имеющая онтологический статус», и более того, что оно, «возможно, …каким-то первичным образом …размещено вне индивида и представляет собой какое-то пространственно-подобное или полевое образование»17. Говоря специальным языком философии, онтологическое выступает условием онтического и наоборот и становится условием свершения новых актов Сознания и очеловечения мира.

Вот почему, оказываясь в сфере Сознания, бытийствуя, мы как бы «вспоминаем», или «припоминаем» (от платоновского анамнесис). Нечто помысленное загадочно находит уже помысленное ранее и, более того, предполагает встретиться с тем, что будет помыслено позже, резонируя в нас по уже проложенным колеям воображения и мысли. Иными словами, в результате каждого нового предельного усилия происходит aкт узнавания, мы встречаемся со своего рода оттисками уже случившихся сознательных актов, с чем-то, что «уже знаем», «уже понимаем».

* * *

По тому, исполнен ли долг бытийствования, можно судить о действительности каждой жизни. Будучи «в Сознании», бытийствуя, индивид «сбывается», «состаивается» – т. е. не имитирует, а проживает свою неповторимую жизнь («спасается» в христианских понятиях). Отсюда выход на основную тему эпистемологии – Сознания, или познания как подлинной жизни, а не самообмана видимостями. Неслучайно Ницше говорил о восприятии мира, которое сводится к его удвоению, т. е. о мире как таковом, с одной стороны, и о нашем его восприятии, обусловленном нашими психологическими состояниями, в сущности, безответственными, с другой.

Здесь уместно вспомнить понятие «просвещение» – в том смысле, который вкладывал в него Кант. Просвещённость у него – это взрослое, зрелое состояние человека и человечества, когда люди, интенсивно мысля собственным умом и предельно развивая все свои потенции, не просто проживают, а творят свою уникальную жизнь. Речь идёт о взрослом, ответственном, зрелом существе, не нуждающемся ни в чьём попечительстве, ни в какой форме патернализма.

«Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине… Несовершеннолетие по собственной вине – это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого» 18. «Просвещение не есть знание. Просвещение есть принцип. Мыслить самому – вот принцип просвещения. Это только установка, а не система знания. Просвещаться значит мыслить самому и ставить на место всего другого, на место всех других возможностей, всех других возможных опытов свой опыт. Замещать. Если я нашёл себе место в том, о чём говорится, чем живётся и т. д., то я просветился» 19.

История приобретает действительность, или смысл, лишь в той мере, в какой возникают и воспроизводятся Сознание-Бытие и, следовательно, полнота мира человека. У Гегеля, Фихте и Шеллинга под «действительностью» понималось проявление высшего разума, или Божественного замысла. Стремясь преодолеть дуалистическую концепцию мироздания Канта, немецкие мыслители возводили универсалистскую конструкцию на фундаменте пантеизма. Драматичность кантовских антиномий, неразрешимых для человека противоречий мира, «снималась», таким образом за счет гармоничности мироустроения, гарантированной Провидением. Этому взгляду, отдающему дань фатализму и умалению свободы человека, противостоит понимание «действительности» как функции свободы.

Свободным усилием можно «войти» в Бытие, однако физическое существование вне его более естественно для индивида. Дело в том, что подобно импульсу Бытие возникает и гаснет. Нет усилия – и перед нами выпавшее из Бытия существо, умеющее передвигаться на двух ногах, способное рассуждать и обладающее даром речи, но неспособное строить себя и мир. (Вспомним булгаковского профессора Преображенского: «Говорить ещё не значит быть человеком».)

В этом смысле любая жизнь – непростое испытание: индивид свободен и волен стать человеком или остаться всего лишь говорящим двуногим. Такое испытание совсем не подразумевает, что человеку суждено стать счастливым. Счастье, быть может, и вероятно, но определённо не заложено в жизненном пути. Жизнь людей всегда будет трагической – потому, что они обуреваемы страстями, желая все большего и несбыточного, и испытывают страдания (во многом по собственной вине), потому, что человек смертен и его ждёт старческое увядание, болезни.

Выдержал ли человек это испытание – вот ведь какой вопрос в сущности задаётся в конце каждой жизни. Это – тот самый страшный вопрос, который вдруг задал себе толстовский Иван Ильич. И проходят испытание те, кто своей жизнью утверждают полноту и реальность Сознания и Бытия, кто превращают физическое существование в Бытие.

* * *

В русском языке глаголы «знать» и «ведать» – синонимы. Поэтому Сознание, или Со-знание может толковаться как со-весть, или совесть. Это указывает на нравственную (или моральную) природу Сознания. В самом широком смысле нравственность есть априорное знание о добре и зле и жизнь в добре – истине, любви, красоте и мысли. Зло – это сосредоточенность исключительно на посюстороннем, мирском, эгоизм, т. е. суетность. Добро – преодоление суетности, создание нового, духовного качества, новой реальности. Не суетность, а истинность. Человек сбывается, состаивается только в мире истинности.

По Канту, нравственность это – «сверхъестественное внутреннее воздействие», «моральный закон во мне». Совсем не случайно в знаменитом высказывании Канта Вселенная соотнесена с моральным законом. Это значит, что человек не может воспринимать мир иначе, нежели находясь внутри нравственности. «Какая-то тайная сила, – говорил мыслитель, – заставляет нас обращать наши намерения на благо других или в соответствии с волей других, хотя это часто делается неохотно и в сильной борьбе со склонностью к своекорыстию»20 . Имеется в виду именно способность априорного различения добра и зла и вынесения моральных суждений. Иными словами, нравственность, как время и пространство, держит форму нашего мира: «Высшая мудрость вершит господство и управление над разумными существами согласно принципу их свободы, и всё добро или зло, которые они должны совершить, им следует приписывать только себе самим»21. Поэтому нравственное совершенствование следует понимать как всё больший рост собственно человеческого, выработку принципиально иного по сравнению с природой отношения человека к человеку: не как к средству, а как к цели.

Сходным образом мыслил и Мамардашвили: «Сознание, по определению, есть моральное явление. …Ведь моральные феномены означают просто следующую вещь: способность человека руководствоваться причинно ничем не вызванной мотивацией… Чтобы стремиться к добру, нужно уже быть добрым – другой причины нет. Именно поэтому сенсуалистские, прагматические обоснования морали или её обоснования на биологических теориях естественного отбора никогда не работали и не сработают. Первый признак морали и состоит в том, что моральные явления – причина самих себя»22. Нравственность основана на необоснованности таких тавтологичных понятий, как добро, любовь, красота, её нельзя вывести из какого-либо другого представления или понятия, разложить на составляющие. Мыслитель часто приводил пример: если в качестве объяснения мы говорим «по совести», то этим всё сказано, больше доводов не нужно.

Акты Сознания – если они случаются – создают таким образом из индивида, человеком в сущности еще не являющимся, а только способного к постоянному становлению в качестве человека, парадоксальное самозаконное существо – личность. Личность есть то универсальное измерение, в которое мы входим, трансцендируя, поднимаясь над самим собой. В этом случае человек пребывает в некоем состоянии, в котором все «посюсторонние» характеристики, признаки и связи оказываются второстепенными, а на первый план выходят его личностные, или, на языке христианства, богочеловеческие потенции; личности нет необходимости искать самоидентификацию в какой-либо этносоциальной общности.

Личность это – уникальность, микрокосм (ведь само понятие «лицо» предусматривает неповторимость, отличие от других), субъект истории, автономная величина, опора самой себя. О ней можно говорить тогда, когда вследствие нравственно-интеллектуального усилия индивид в большинстве своих проявлений представляет собой уже не природное, а культурно созданное, интеллектуально и граждански зрелое, несущее осознанную ответственность за свой мир существо. Христианство говорит о становлении личности как о предпосылке «обожения» (теозиса), когда в пределе мыслимы и Богочеловек, и Богочеловечество.

Стать личностью нельзя, личностью можно только становиться; это понятие невозможно трактовать статически; его можно понять лишь в динамике. Личность предстаёт как результат саморазвития – обогащения и преобразования внутреннего мира индивида, осуществления заложенных в нем сверхприродных возможностей, обусловленных, повторю, такими причинами и осуществляемого такими средствами, которые отсутствуют в природном мире. (Именно ввиду этой парадоксальности христианство говорит о таинстве творения из ничего.) Понятно, что становление личности требует тяжёлого духовного труда: социализация создает лишь предпосылки для появления истинно человеческих качеств. Если же такого усилия нет, то не будет и личности. В выборе между этими возможностями и состоит драма истории, по словам Бердяева, «внутреннее, полное драматизма свершение судьбы человека»23.

Разумеется, говорить о самоизменении значит подразумевать и существенное расширение интеллектуального кругозора индивида вледствие oбразования и занятий умственным трудом. Для нравственного развития интеллектуальное усилие представляет собой необходимое (хотя и недостаточное) условие. Личность имеет по существу неразделимую интеллектуально-нравственную природу (вспомним афоризм Ключевского: «мысль без морали – недомыслие, мораль без мысли – фанатизм»).

Именно на пути к личности люди становятся способными к общежитию, достойному иx парадоксальной дуxовно-телесной природы. Важнейшие критерии такого общежития – право, гражданственность, государственность. Право подразумевает своеобразный «договор» между автономными индивидами, ограничивающий естественные отношения господства – подчинения. Право и государство становятся механизмом сдерживания природного хаоса, разрешения социальных (и прочих) противоречий. Тут и правосознание, и уважение к себе и другим как к разумным существам, преодолевающим варварство, и личная и трудовая этика, и понятия чести и долга, и доброжелательность, толерантность и вежливость.

* * *

Всё сказанное означает, что, трансцендируя, человек оказывается способен пpеобразовывать эволюцию, направляя процесс самоорганизации Вселенной. Эти представления близки идее о «коллективном разуме» человечества приверженцев теории универсального эволюционизма, например, Н. Моисеева. П. Тейяр де Шарден предполагал конвергированное развитие сознаний, в результате которого все они сливаются в высшей точке «омега», приобретая новое качество24. Юнг также не исключал того, что психика индивида соотносится с некоей внеположенной ему психической сферой. Можно уловить связь такого рода представлений и с идеей о ноосфере В. Вернадского.

Исходя из признания свободы как основного условия Сознания-Бытия, следует признать и возможность невыявления в индивиде личностной основы, несовершения актов Сознания, когда Бытие не случается. Какова в таком случае альтернатива?

1 Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: Издательство «Прогресс – Традиция» // Фонд Мераба Мамардашвили, 2009. С. 14.

2 Природа сознания – предмет оживлённой полемики. См., например, Дубровский Д. И. Сознание как «загадка» и «тайна»: к парадоксам «радикального когнитивизма» // Вопросы философии. 2017. № 9.

3 Мамардашвили М. K. Введение в философию // Философские чтения. СПб. 2002. С. 105.

4 Кант И. Грёзы духовидца, пояснённые грёзами метафизика» (http: // www.philosophy/kant /grezy.html.

5 Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: Издательство «Прогресс – Традиция» // Фонд Мераба Мамардашвили, 2009. С. 18.

6 Мамардашвили М. K. Там же. С. 21-22.

7 Мамардашвили М. К. Кантианские вариации. М., 1997. С. 156, 167, 190.

8 Мамардашвили М. К. О сознании // Необходимость себя: введение в философию: доклады, статьи, философские заметки. M.: Лабиринт, 1996. С. 102.

9 Мотрошилова Н. В. Мераб Мамардашвили: философские размышления и личностный опыт. М: Канон, 2007. С. 258-259.

10 У Ясперса «человек – не просто разновидность животного; но человек и не чисто духовное существо, о котором мы ничего не знаем и которое в прежние времена мыслилось как ангел. Скорее следовало бы сказать, что человек – это нечто единственное в своем роде. …В проявлениях своего наличного бытия человек может уподобляться животным, в основах своей природы – Божественному как трансценденции» (Ясперс К. Общая психопатология. М., 2007. С. 40).

11 Мамардашвили М. К. Философия – это сознание вслух // Мамардашвили М. К. Сознание и цивилизация. Тесты и беседы. М., 2004. С. 88.

12 Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: Прогресс – Традиция // Фонд Мераба Мамардашвили, 2009. С. 16-17.

13 Гайденко П. П. Философия истории Карла Ясперса // Ясперс К. Истоки истории и её цель. Вып. 1. М., 1990. С. 16. Так мыслил и Вл. Соловьёв: «Объявление о своем незнании было для Сократа лишь первым началом его искания, духовная нищета вызывала в нём духовный голод и жажду. “Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся” – новое согласие истинной философии и истинной религии, эллинской и еврейской мудрости» (Соловьёв Вл. Жизненная драма Платона. М.: Современник, 1991. С. 251].

14 Бердяев Н. А. Смысл истории. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1969. С. 20.

15 Мамардашвили М. К. Философия – это сознание вслух // Мамардашвили М. К. Сознание и цивилизация. Тексты и беседы. М., 2004. С. 90.

16 Е. Рашковский вслед за Л. Карсавиным говорит о «многоединстве» в развитии (Рашковский Е. Б. Человеческое достоинство и смысл истории // Рашковский Е. Б. На оси времён. Очерки по философии истории. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С . 14 и сл).

17 Мамардашвили М. К. Проблема сознания и философское призвание // Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992. С. 10-11; Мамардашвили М. К. Сознание – это парадоксальность, к которой невозможно привыкнуть // Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992. С. 73.

18 Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? // Кант И. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. М., 1966. С. 25.

19 Мамардашвили М. К. Кантианские вариации // Этика Канта и современность. Рига, 1989. С. 211.

20 Кант И. Грёзы духовидца, поясненные грёзами метафизики // Кант И. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 2. М., 1994. С. 224.

21 Кант И. Религия в пределах только разума // Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. C. 149.

22 Мамардашвили М. К. Сознание – это парадоксальность, к которой невозможно привыкнуть // Как я понимаю философию. М., 1992. С. 77-79.

23 Бердяев Н. А. Смысл истории. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1969. С. 48-49.

24 Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 2002. С. 243 и сл. Французский мыслитель и естествоиспытатель, и в то же время католический священник, не сомневался в правомерности отождествления этой точки с Богом. Однако эта идея вызвала непонимание как естествоиспытателей, так и теологов, см., например: (Моисеев Н. Н. Восхождение к разуму. Лекции по универсальному эволюционизму и его приложениям. М., 1993. С. 19 и сл.; Мень А. О Тейяре де Шардене // Вопросы философии. 1990, № 12).

Дьяволиада псевдосознания

Дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Точность мышления есть нравственная обязанность того, кто к этому мышлению приобщён.

М. Мамардашвили

Отказ от бремени самостоятельного нравственно-волевого усилия, а попросту неумение и нежелание мыслить и познавать, приводит к тому, что состояние Сознания не возникает, разум «не включается», Бытие – не случается. В этих условиях человек или живёт вовсе неосмысленно, или его интеллект не оплодотворяется нравственностью1. Это можно было бы назвать псевдосознанием, ложным сознанием2, или не-сознанием. Тем самым сном разума, который рождает чудовищ, иррационализм, безраздельное господство разнообразных страстей. Бердяев понимал возможность Сознания, но возможность не реализованную, как «первоначальное зло отпадения» – человека от Бога.

Несамостоятельность псевдосознания приводит к использованию чужих представлений, наслаивающихся друг на друга. Происходит передача атрибутов суверенной личности в другие руки; при этом люди оказываются объектом разнообразных манипуляций. Именно в псевдосознании, в частности, неверном осмыслении своих потребностей и возможностей, заключается основная преграда на пути к появлению личности. Чем глубже погружается человек в суетность мира, тем вернее возвращается к неодушевлённому природному состоянию. Не делая самостоятельного усилия, слепо следуя как бы уже «известному», индивид обманывается кажущимися видимостями этого мира. Юнг обращал внимание на то, что так возникают «нетерпимые искажения и ложные выводы, которые могут иметь самые серьёзные последствия. …вместо истины мы имеем дело с обманчивой видимостью»3.

Бес-сознательное существование во многом идёт от характерных для людей беспечности и себялюбия, «трусости и лености мысли», как говорил Кант, просто злой воли или глупости, наконец4. (Человечество «ничего так не боится, как разума. Глупости следовало бы ему бояться, понимай оно, что воистину страшно», – заметил Гёте.) Люди остаются несостоявшимися, неполными, «недоделанными», а мир их – в целом все ещё неочеловеченным. Соблазны зла, небытия для них непреодолимы. Не исключено, впрочем, что несамостоятельность мышления может выступать как своеобразная болезнь роста: вспомним расхожее «интеллигент в первом поколении» как указание на хорошо знакомое явление «полукультурности», полуобразованности. Отчасти это может объясняться и тем, что образованный класс в целом не в состоянии создать сферу автономной мысли, самозаконной духовной жизни.

В сущности благодаря псевдосознанию едва ли не всё зло мира производится самими людьми. Результат этого – постоянное возвращение к собственным заблуждениям и преступлениям, неспособность вырваться из заколдованного круга своей немоготы. Стоит привести слова Бертрана Рассела, заметившего, что «всемирная история есть сумма того, чего можно было бы избежать» и, добавим, попыток исправить сделанное, попыток, в свою очередь рождающих зло.

Таким образом, речь идёт о том состоянии, когда человек фактически не живёт своей жизнью. Неслучайно христианство использует для обозначения сил, манипулирующих человеком, понятие «дьявол», или «антихрист». Поэтому псевдосознание – это «дьяволиада», саморазрушение. В сущности в идее об антихристе христианская мифология предупреждает человека, что он оказывается единственным на земле существом, способным поставить под угрозу саму жизнь – и свою собственную, и природы.

Подмена актов сознания фантазиями, миражами, полагал Мамардашвили, говорит о «грязном, “замусоренном” сознании, неопрятном мышлении». Это было сказано о части интеллигенции 20-30-х годов (и советской, и западной) прошлого столетия, доверчиво и даже восторженно принявшей коммунистический миф. Мыслитель говорил о её «чудовищном предательстве», и справедливость этой оценки со временем выявляется всё больше. Схожую мысль высказывал и С. Аверинцев: интеллигент «занимается работой мысли, и он обязан делать это дело как следует, непрерывно подыскивая возражения самому себе и борясь за большую степень свободы своей мысли от собственных личных и групповых предубеждений, не говоря уже о социальном заказе. …Я говорю об обязанности распознавать собственные эмоции и отличать их от мыслей»5.

Для искажённого, фантастического восприятия мира, порождаемого псевдосознанием, весьма характерны утопические иллюзии, целеполагание и ожидания. В. Кантор назвал псевдосознание феноменом «знания помимо и вне понимания», «недостаточной разработанности нашего мышления и сознания, приводящей к роковым аберрациям, создающим определённые фантомы в нашем восприятии самих себя»6. В понятиях синергийной антропологии С. Хоружего речь идёт о виртуальной, т. е. недостроенной, недодуманной картине мира, т. е. в конечном счете о квазиреальности.

Наиболее ярко такое восприятие проявляется в утопическом конструировании – идеологичном, схемотворческом подходе к органичной жизни социальности. Утопии не склонны принимать относительное – в системе координат добра и зла – состояние общества. Они приносят относительное в жертву абсолютному. Они жаждут простого, а не в сложного, бесконфликтности, а не драмы7.

Иллюзии и попытки воплощения их в жизнь, даже сравнительно недолгое торжество утопии, как показывает опыт, независимо от провозглашаемых целей способны поставить под угрозу саму жизнь – и человека, и в перспективе – природы. Человек и общество, имеющие искажённые представления о мире и о себе, вполне способны оказаться на пути, ведущем в конце концов к антропологической, да и планетарной катастрофе.

Об этом напоминал К. Леонтьев тем христианским мыслителям, которые, как он полагал, слишком увлеклись идеей о возможности создания на земле царства всеобщего братства. Полемизируя с некоторыми мыслями знаменитой пушкинской речи Достоевского, Леонтьев писал о необходимости обратиться «к тому суровому и печальному пессимизму, к тому мужественному смирению с неисправимостью земной жизни, которое говорит: “Терпите! Всем лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли – вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите”»8.

Социальность несовершенна по самой своей природе: на Земле осуществимо только земное, относительное, здесь не место абсолютному. Жизнь социума органична, и нельзя питать иллюзии о возможности её радикального переустройства. Идея о том, что человек способен заменить нечто органично рождённое искусственно сконструируемым, ни на чём не основана. Деятельности человека в социуме положены отчётливые пределы. Он может лишь «подправлять» его развитие. Для самого же человека главная задача – самопостроение. Неслучайно русская религиозная философия настойчиво ставила вопрос о правомерности попыток изменить мир людьми, которые не умеют и не желают изменяться сами.

В частности это относится к современному массовому обществу со всеми его отрицательными чертами. Да, большинство обитающих в нeм людей – это «люди массы»; они потребляют и воспроизводят квазикультуру. Нельзя рассчитывать на всеобщее стремление к духовному росту. Если в обществе в целом преобладает (или только намечается) доброжелательное, пусть и формальное, отношение людей друг к другу, если правовой порядок гарантирует цивилизованные нормы общежития – это уже очень немало.

Псевдосознание есть та же мифология, но не онтологическая, а фантастическая. Так, Вл. Соловьёв одно время поддерживал идею о возможности достижения царствия Божия уже в этой жизни; в конце жизни от этой идеи он, правда, отказался. О фантастичности подобных идей ясно высказался К. Леонтьев: «Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на этой земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся неудачи евангельской проповеди на земном шаре»9. В полной мере предсказания Леонтьева сбылись в ХХ столетии, которое недвусмысленно подтвердило, что в этой жизни ожидать торжества «любви и всеобщей правды» нет никаких оснований.

О губительности утопических фантомов, характерных для непросвещённости, предупреждала ещё критическая философия Канта10. И действительно, история показывает, что они способны привести – и множество раз в истории приводили – к масштабным трагическим для мира человека последствиям. Неслучайно все проекты создания совершенного общества проваливались. Попытки найти в дольнем мире абсолют всегда в конце концов порождали насилие, несли за собой кровь и смерть.

О том, что планы организованного и неизбежно насильственного переустройства общества, кончаются, как правило, провалами и обходятся человечеству огромными жертвам, не раз говорил С. Франк. «Начиная с таборитов, Томаса Мюнцера, – писал он, – анабаптистов и кончая якобинством и коммунизмом – все конкретные попытки осуществить человеческими государственно-правовыми средствами полное равенство, блаженство и абсолютную справедливость, т. е. царство абсолютной правды на земле, роковым образом создавали в мире небывалую в иных обычных формах мирового бытия тиранию зла, насилия, неправды, унижения человека»11.

Не имеет значения, кто разрабатывал такие проекты: революционные радикалы, почвенники-фундаменталисты, или религиозные ортодоксы. По словам Франка, «все, кто верили в монархию или в республику, в социализм или частную собственность, в государственную власть или безвластие, в аристократию и в демократию как в абсолютное добро и абсолютный смысл, – все они, желая добра, творили зло и, ища правды, находили неправду»12. Начиная с Великой французской революциии, воплощение подобных проектов приводило к ужасным бедствиям, доходя – как в случае Холокоста, массового террора большевиков, маоистов и кампучийских вождей – до прямого безумия13.

Франк говорил о «ереси утопизма» и предлагал следующую логику развития псевдосознания: от «профанного гуманизма» начала Нового времени к «титанизму», т. е. именно безудержному самомнению разума, и «бестиальному демонизму» его конца (тоталитаризму).

В XIX столетии «титанизм» закономерно привёл к появлению социально-реформаторских проектов, оформившихся в социалистические, коммунистические, анархистские и консервативно-романтические движения самых разных оттенков14. Определять собой ход событий идеология может только в массовом обществе, и в ХХ столетии она это продемонстрировала как нельзя нагляднее. Живая реальность была принесена в жертву мертворожденным тоталитарным идеологемам национализма, фашизма, гитлеровского нацизма, сталинского и маоистского социализма, которые были целиком построены на манипуляции массами и насилии и провозглашали собственное понимание демократии (типа хорошо известной «советской социалистической демократии» или «суверенной демократии»). То, что тоталитарные режимы рухнули под грузом собственных преступлений и заблуждений, лишний раз свидетельствует об ущербности псевдосознания в целом.

По количеству жертв, по охвату, по агрессивности и – главное – по коварной способности представать в качестве наиболее радикальной идеологии освобождения наиболее опасной оказалась коммунистическая утопия. Heслучайно в cвoё вpeмя Вл. Соловьёв опасался появления антихриста, способного подменить христианскую идеологию некоей новой, которая выгляделa бы привлекательнее и даже справедливее, чем христианская. От заложенной в коммунизме идеи интернационализма ничего не осталось, но полным цветом расцвели национализм и шовинизм. Следствием воплощения в жизнь взятого на веру, слепо, без сомнений («всесильно, потому что верно»), к тому же ревизованного учения Маркса, стали в начале 20-х годов прошлого столетия гибель миллионов жителей России и потеря двух третей национального богатства. Дальнейшее только подтвердило, что – нельзя не согласиться с Ю. Пивоваровым – не было, «более античеловеческого, немилосердного и губительного для собственного народа социального порядка в новой истории» 15. Увы, именно наша страна показала что может случиться с обществом в случае наиболее последовательной дехристианизации. После семидесяти лет коммунизма и тридцати последующих лет Россия по существу одичала.

В наши дни в развитых странах псевдосознание ярко представлено известным «левацким синдромом». Если многочисленные воспеватели «дивного нового мира» не отдавали себе отчёта ни в людоедской сущности сталинского режима, ни в его действительных намерениях в отношении европейских демократий и предавали последние и прямо («оксфордская четверка»), и косвенно, то нынешние левые с их неуважением к собственной демократии и бездумным антиамериканизмом, крайностями антиглобализма и политкорректности, в частности, быстро радикализирующимся движением БЛМ, культом Че Гевары, симпатиями к венесуэльскому социализму и пр., с их «комплексом вины» по отношению к мусульманскому миру фактически предают саму западную цивилизацию – да, во многом несовершенную и грешную, но единственную, где люди всё ещё обладают свободой.

Всё это имело бы смысл учесть как российским обличителям «бездуховности» Запада, так и «левакам» на самом Западе, проклинающим капитализм. Принимать ли современную цивилизацию – с её несправедливостью и торжеством секулярной масскультуры – реальностью, в которой приходится жить? Или же призывать к её гибели как скверны мира (исламисты понимают это буквально)? Тут речь именно о выборе в пользу утопии, далеко небезобидного блуждания в мире иллюзий. Или же в пользу трагического, но мужественного, незашоренного взгляда на мир.

Несколько утопичными кажутся и призывы к ограничению потребления в западных странах. Несомненно благая сама по себе цель – тут спора нет – не уделяет должного внимания сложности этой задачи. Можно ли приостановить экономический рост и не поколебать всю его сложнейшую хозяйственную систему? Не окажутся ли попытки такого рода также социальной инженерией, стремлением взять под контроль органическое начало, стихию? Это открытые вопросы. Скорее, было бы желательным более справедливое распределение между богатыми и бедными странами, хотя при всей разобщённости сегодняшнего человечества это опять-таки сродни утопии.

Консервативные общественные течения бывают не менее утопичны, нежели левый радикализм, взять хотя бы сегодяшних воинствующих исламистов. Правда, ирония истории состоит в том, что при противоположных целях левых и правых радикалов результаты их деятельности оказываются во многом схожими. Так, воплощенная в жизнь большевистская утопия парадоксальным образом осуществила многие идеалы фундаменталистов16.

Утопизм псевдосознания проявляется и в периферийных обществах глобализующегося мира. Здесь наблюдается противоречие между объективной отсталостью, которая прежде всего выражается в крайне слабой степени освобождения индивида в социуме, и повышенным значением субъективного фактора, вынужденного иллюзорно компенсировать такую осталость. В результате создается питательная среда для попыток, с одной стороны, насильственного ускорения модернизации общества, а с другой – напротив, противопоставления ему незападных или антизападных моделей. Если первые типичны для многих социальных проектов, то последние характерны для многочисленных разновидностей этнорелигиозного фундаментализма. Общая трагедия таких носителей псевдосознания заключается в том, что хотя оно питается вполне оправданной оскорблённостью нравственного чувства убогой действительностью, воплощение утопических проектов в жизнь непременно несёт с собой не освобождение, а дальнейшее угнетение, нередко ещё более жестокое. Об этом наглядно свидетельствует вся недолгая постколониальная история третьего мира.

* * *

Выше мы говорили о потенциях человека как духовно-интеллектуального существа, о том что в состоянии Сознания-Бытия он способен на одухотворение, очеловечение мира. Сможет ли современный человек осуществить эту способность, преодолеть псевдосознание и придать смысл своему существованию? От этого зависит дальнейший жизненный путь человечества. Как сложится история?

1 Именно такой «бессовестный» интеллект упоминал Г.Померанц: «Ум, ставший практической силой, опасен. Опасен научный ум со своими открытиями и изобретениями. Опасен политический ум со своими реформами. …Ни один злодей, разбойник, садист не совершил столько зла, сколько энтузиасты благородных идей, прогрессивных идей, целенаправленного добра» (Померанц Г. Пауза созерцания // Дружба народов. 2002, № 2. С. 140).

2 Это понятие шире «ложного сознания» Маркса, которое он связывал с понятием «идеология» как превращенной формой сознания.

3 Юнг К.-Г. Архетип и символ. Проблема души современного человека (http://www.sunhome.ru/ psychology /17/p7).

4 Мамардашвили замечал, что «они органически присущи нам, они есть то, что держит нас, нашу душу в тюрьме, и отказаться от них можно, только отказываясь от человеческой природы, но как бы мы от неё не отказывались – мы люди и, поскольку мы принадлежим человеческой природе, в нас будут каждый раз порождаться эти леность и трусость, держащие нашу душу в плену» (Мамардашвили М. K. Введение в философию // Философские чтения. СПб., 2002. С. 32). Ещё Эразм Роттердамский в своём знаменитом трактате писал, что «самая низкопробная дрянь всегда приводит толпу в восхищение, ибо значительное большинство людей заражено глупостью».

5 Аверинцев С. Испуг от простора // Московские новости. 27.02.2004.

6 Кантор В. К. «Крушение кумиров», или одоление соблазнов (становление философского пространства в России). М.: РОССПЭН, 2011. С. 7.

7 Бердяев едко характеризовал утопические построения (в частности, марксистов): «Пафос знания вам чужд. Никогда не было у вас жажды знания. Знание ваше было …орудием разрушения. Не знание, не наука вдохновляли вас, а отрицательное “просвещение”, которое есть полупросвещение и нигилизм» (Бердяев Н. А. Философия неравенства. Письма моим недругам по социальной философии. Париж, 1970. С. 34).

8 Леонтьев К. О всемирной любви. По поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике // Наши новые христиане. Ф. M. Достоевский и гр. Лев Толстой. М., 1882. С. 22-23.

9 Там же. С. 14-15.

10 Непросвещённость же, или «я не могу» означает в сущности «не-я могу» (Мамардашвили М. К. Быть философом – это судьба // Как я понимаю философию. М.: Прогресс, 1992. С. 37).

11 Франк С. Л. Свет во тьме. Париж, 1949. С. 290. Сходного мнения придерживается и Г. Померанц: «Миллионы людей убивала идея окончательного решения, окончательного выхода из всех кризисов, идея прыжка из царства необходимости в царство свободы (или в другую утопию). Проекты разные, но итогом всех окончательных решений и ликвидации вредных классов было одно и то же: шигалевщина» (Померанц Г. Пауза созерцания. Дружба народов. № 2, 2002. С. 140).

12 Франк С. Л. Крушение кумиров // Сочинения. M.: Правда, 1990. С. 131.

13 Сегодня же впечатление того, что мир сходит с ума, в ряде случаев возникает, когда мы сталкиваемся со средствами массовой «информации» и развлечения. «То, что делают сегодня с общественным сознанием российские СМИ, и прежде всего телевидение, – замечает, например, И. А. Яковенко, – вполне сопоставимо с пандемиями прошлого. Чума и оспа убивали физически, медиа эпидемии уничтожают нравственно и интеллектуально, разрушая жизненно важные общественные ткани и снижая до критической черты уровень жизнеспособности общества».

14 Е. Трубецкой говорил о духовной атмосфере второй половины XIX столетия, как о «насыщенной утопиями» социального реформаторства, национального мессианства (Трубецкой Е. Н. Мировоззрение Вл. С. Соловьёва. Т. 1. М., б.г. С. VII).

15 Пивоваров Ю. С. Смысл и истоки русской революции // В поисках теории российской цивилизации. М., 2009. С. 48.

16 Схожим образом, по верному замечанию В. Кантора, «народнически и славянофильски ориентированный» Александр III «по сути дела и выполнил требования… убийц (своего отца, народовольцев. – Г. К.), отказавшись от продолжения европейских реформ» и совпав «с русскими радикалами в полном неприятии западной Европы» (Кантор В. Владимир Соловьёв: имперские проблемы всемирной теократии) // Слово\Word. 2007, № 54 ( http://magazines.russ.ru/ slovo/2007/54/ka16. html).

История как Бытие

История, в известном смысле, есть неудача Царства Божьего.

Н. Бердяев

Познавать исторический процесс при помощи эмпирического описания не удаётся, поскольку оно бесконечно и рассеянно; оно запутывается в многочисленных переплетениях противоречивых обстоятельств. «Разобрать их и увидеть внутреннюю связь, – полагал Мамардашвили, – невозможно, если не посмотреть глазами каких-то других предметов, которые суть теоретические конструкции»1.

Поскольку мир устроен так, что человек способен его понимать, или познавать, такие конструкции вырабатываются им – с помощью философии. Выше уже шла речь о предельных, или мысленных (сверхопытных) конструкциях – о трансценденталиях. В историософии это – прежде всего предельные представления о человеке; через них вырабатываются представления о социальности.

Социальные формы не могут покоиться на законах природы, на естественных основаниях. Мы не сможем понять социальности, её законов и судеб, если не признаем того, что поскольку человеком per se, как мы видели, следует считать становящееся существо, самосоздаваемое средствами, в природе не существующими, имеющими нравственную основу, то предельное понятие о социальности (множественности) – подразумевает самосозидающееся человечество, или одухотворённую природу.

Поэтому в философском языке понятие «история» имеет особый смысл. Здесь под «историей» мы будем иметь в виду не просто знание о событиях прошлого. Попробуем взглянуть на историю, как на процесс рождения «второй вселенной» – «рукотворного» космоса, противостоящего природному хаосу, процесс, привносящий в эволюцию специфически человеческое качество. Это позволит и вновь подойти к вечно актуальному вопросу о смысле истории.

Известны два основных видения того, что называют историей. Первое, циклическое, исходит из идеи соответствия между временем и культурно-историческим развитием того или иного общества (от греческой философии до Вико, Ницше и цивилизационного подхода Шпенглера и Тойнби, теорий «культурных циклов»). Второе – линейное, или конечное, идущее от иудео-христианской традиции (от Августина, Фомы Аквинского, Канта, Гегеля, Маркса до Вл. Соловьёва и современных постмодернистов). Оно видит смысл истории в поступательном стадиальном развитии и подразумевает возможность цели и, следовательно, её достижения, т. е. вероятного «конца истории». Отсюда собственно и понятие о прогрессе.

Кант, как уже говорилось, полагал целью истории появление всемирного правового порядка и наступление вечного мира. Гегель видел цель в торжестве мирового духа как разумной действительности (которую он обнаруживал в Прусской монархии). Маркс связывал «конец истории» (предыстории, царства необходимости) с преодолением в социуме отчуждения и в целом антагонистических противоречий и наступлении истинной истории как царства свободы.

Наше время, как мы уже видели, ставит идею о всеохватывающем общественном прогрессе под сомнение. И это понятно: такой «прогресс» очевидно не охватывает сферу нравственности, хотя и нельзя, конечно, сказать, что человечество осталось на уровне варварства. Какие же теоретические соображения о пути человечества во времени кажутся в таком случае наиболее предпочтительными? И – немаловажный для нашего разговора эсхатологический аспект – как представлять себе этот конец этого пути?

* * *

Христианская эсхатология, которую, понятно, нельзя оставить без внимания, антиномична. Её представление о будущем человеческого рода парадоксально. С одной стороны, история должна закончиться; её итогом будет Апокалипсис, страшный суд и гибель мира, как мы его знаем, под тяжестью своих грехов. Спастись, преобразиться и так избавиться от господства зла – страданий и самой смерти – человечеству суждено уже за пределами нашего мира. Вследствие прорыва в новую действительность наступит царствие Божие – начало «жизни вечной», в которой не будет ни зла, ни смерти и когда появятся «новая земля и новые небеса». Такое царствие не имеет временного измерения, говорил Бердяев; «новая жизнь, новый мир есть царство Божественной истины, вечное, а не будущее, противополагающее себя прошедшему»2. С другой стороны, царствие Божие понимается как «царствие внутри нас», к которому можно приблизиться собственным усилием – в пределе вследствие теозиса (обожения).

Бердяев видел историю как таковую именно в свете эсхатологии. Он говорил об истории как о моменте вечности и о её конце как о её же разрешении – воскресении, преображении и наступлении царствия Божия. Мыслитель имел в виду конец человека и переход в вечность уже какого-то нового, совершенного существа. «История, – писал он, – есть, поистине, – и в этом её религиозное содержание – путь к иному миру. …задача истории разрешима лишь за ее пределами. …История только в том случае имеет положительный смысл, если она кончится. …Если бы история была бесконечным процессом, плохой бесконечностью, то история не имела бы смысла»3. Соответственно он мыслил и о прогрессе: «в учении о прогрессе бессознательно заложено, тайно пребывает некоторое религиозное упование на разрешение всемирной истории. …Идея прогресса предполагает цель исторического процесса и раскрытие смысла его зависимости от этой конечной цели…, которая не имманентна ему, т. е. лежит не внутри истории, не связана с какой-либо эпохой, …но возвышается над временем»4.

С. Булгаков также полагал, что учение о прогрессе в определённом смысле есть специфически христианская доктрина5. Цель истории в христианстве – именно преображение мира, приобщение его к предвечно существующему царствию Божиему. Другой христианский мыслитель, С. Франк видел путь человечества как, может быть, и бесконечную, но всё же неуклонную христианизацию мира, как постепенное распространение света во тьме. «Христос, – по словам мыслителя, – внёс в мир вечный свет любви, который светит во тьме и тьма не объяла его»6. Иными словами прогресс – это иллюзия, оставляющая всё же место надежде: свет никогда не рассеет зло мира, но и тьме окончательно не одолеть его.

Что касается современной нерелигиозной мысли, то она также не чужда идее о прогрессе. «Конец истории» часто видится как наступление того или иного варианта «постистории», некоей новой действительности. (Циклические идеи – такие, как у Шпенглера и Тойнби, – разумеется, вообще не ставят вопрос о каком-либо «всеобщем конце», тут речь может идти о смерти той или иной культуры/цивилизации.) Для «постистории» характерно изживание общественных антагонизмов, а также завершение стихийного обезличенного социального начала и преобладание творческого личностного начала. Так, по мнению M. Чешкова, во «вселенско-историческом» этапе развития человечества «выделяются два основных потока – исчерпание истории и обретение эволюцией интегрального характера»7. Стоит заметить, что идея «постистории», начиная ещё со Шпенглера, связывалась с представлением о «закате» Европы (Запада) и с постепенным отказом от европоцентризма.

Ныне всё шире распространяются представления о том, что история может завершиться вследствие планетарной катастрофы – в случае всеобщей термоядерной войны, возможность которой не исчезает, или глобальных межцивилизационных конфликтов, а также в результате экологического коллапса.

«Наш собственный опыт, по всей видимости, учит нас, что в будущем нас ждут новые и пока ещё не представимые ужасы, от фантастических диктатур и кровавых геноцидов до банализации жизни из-за современного консюмеризма, и беспрецедентные катастрофы – от ядерной зимы до глобального потепления. По крайней мере вероятность появления этих ужасов больше, чем их не появления», – полагает Ф. Фукуяма8. Действительно, в ходе Нобелевского симпозиума 2016 года «Причины мира» была оспорена идея о спаде насилия в мире и предложено математическое обоснование вывода о том, что большой войны, в частности, конфликта Запада с какой-либо иной цивилизационной общностью с десятками миллионов жертв не миновать.

Н. Моисеев не был уверен в том, что у человечества xватит силы воли преодолеть «генетический атавизм» и выработать нравственность, необходимую для того, чтобы сохраниться на Земле. Действительно, шансы человечества справиться с глобальным кризисом, равного которому не было со времён неолита, в первую очередь зависят не столько от организационно-технических возможностей цивилизации, сколько от уровня нравственного развития самого человека. Если прежде сфера нравственности охватывала лишь отношения внутри сообщества людей, то ныне в неё включаются и отношения внутри биосферы в целом; заповедь «не убий» непосредственно переносится и на эти отношения.

Общечеловеческой задачей планетарного масштаба является ныне поддержание гомеостазиса, т. е. своего выживания как биологического вида. Взаимоотношения человека и природы не могут по-прежнему строиться на основе бездумного и безграничного потребления её ресурсов и постоянного нанесения ей ущерба. Человечеству необходимо сохранить биосферу, осознав свою универсальность в качестве её элемента, и строить дальнейшую жизнь по принципу коэволюции с природой. Для этого оно должно прежде всего осмыслить своё единство, сделать его приоритетным перед всеми другими видами общности: этнокoнфeccиoнaльными, этносоциальными, этнополитическими. Необходимы постоянные усилия с целью избежать последствий своих неизбежных ошибок, собственной некомпетентности. Это по-настоящему только начинает осознаваться политиками.

Выше уже шла речь о том, что поставить мир под угрозу способно и углубляющееся неравенство между разными его частями. Такое неравенство, когда на одном полюсе сконцентрированы богатство и власть, а на другом бедность и унижение (каково бы ни было их происхождение), постоянно накапливается. Не кажется теперь невозможными и торжество неоварварства, расчеловечения вследствие утраты достижений культуры и самой человеческой цивилизации. Время человеконенавистнических государственных идеологий как будто прошло, но их античеловеческая сущность в немалой степени воспроизводится и массовой культурой, и глобальным неокапитализмом.

Непредсказуемы и вызывают опасения последствия развития биотехнологий. Сейчас нередко говорят о возможности появления «постчеловека». По мнению И. Г. Яковенко, например, «телеология человека состоит в том, чтобы создать саморазвивающуюся небиологическую природу, …которая отодвинет человека как выработавший свой ресурс инструмент эволюции и пойдет дальше». Н. Моисеев предполагал появление в ходе коэволюции с природой «нового человека». М. Чешков пишет о возможности реализации «новой разновидности хомо-сапиенс». В то же время С. Хоружий отмечал, что хотя современные биотехнологии и позволяют уже предвидеть появление таких разновидностей «постчеловека», как киборги, мутанты и клоны, у «постчеловека» тем не менее нет даже «настоящей дефиниции, потому что его самого ещё нет – его не видно ещё, потому что он – только на подходе»9. Высказываются и самые тревожные опасения. Так, С. Хокинг видел одну из новых угроз человечеству в появлении «суперлюдей» с изменённой ДНК. Он опасался того, что в недалёком будущем богатые люди смогут модифицировать свои ДНК и ДНК своих детей, улучшая память, интеллект, иммунитет и продолжительность жизни. По его мнению, появление генетически модифицированных людей приведет к тому, что обычные люди или станут «низшей кастой», или вымрут. Ю. Харари обращает наше внимание на то, что слияние новейших биотехнологий с информационными технологиями, которые обеспечивают огромные вычислительные мощности, может «лишить работы миллиарды людей и нанести удар по свободе и равенству. Алгоритмы Больших данных способны породить цифровые диктатуры, при которых вся власть окажется в руках немногочисленной элиты, а большинство людей будет страдать не от эксплуатации, а — что гораздо хуже — от своей ненужности»10.

Разумеется, нельзя недооценивать и опасность самых разнообразных природных и космических катастроф.

О степени вероятности всех этих сценариев судить футурологам и экспертам в самых разных областях: астрофизики, экологии, биологии, вирусологии или же мировой экономики и миропорядка11. Нам же важно признать, что поскольку человечество оказывается нравственно не готовым адекватно реагировать на перемены и грозящие опасности, нельзя исключить и возможность антропологической катастрофы. Не кажется теперь невероятным и то, что вполне может случиться и конец людского рода на Земле12.

* * *

Как говорить о смысле жизненного пути человечества в свете философии сознания? Ответ на этот вопрос мы находим именно в идее о способности человека и человечества, субъектов истории, оказываться в сверхприродном состоянии Сознания — Бытия. Моменты Бытия, полагал Мамардашвили, «это как бы какие-то абсолютные точки, которые мерцают, то есть зажигаются и снова гаснут, зажигаются и снова гаснут. …сумма этих мгновений может создавать какую-то устойчивость»13. Поскольку имеется такая устойчивость и социальность в какой-то мере обретает человеческий смысл, постольку биологическая жизнь человечества и предстаёт как собственно история – история в философском смысле. Другими словами, история творится тогда, когда вследствие «вспышек» Бытия ограничивается природное зло, и это бъективируется в культуре и потом закрепляется в цивилизации.

Можно предположить поэтому, что история представляет собой пульсирующий процесс. По замечанию Е. Рашковского, этот «сложный процесс пульсации в каждом поколении очеловечивающих смыслов во внутренней жизни и коммуникации людей как раз и есть то самое, что отец Пьер Тейяр де Шарден назвал «Божественной Средой» — “Le Milieu Divin”»14. Свет от «вспышек» постепенно угасает – пока не случится следующая (если только она случится). Вершины сменяются спадами; достижения, которыми знаменуются такие вершины, оказываются относительными: они обратимы. В последнем случае моменты бес-сознательного существования выступают как некое подобие истории. Человеческие смыслы не воссоздаются или утрачиваются, личность теряется на фоне масс, прошлое не осмысливается и не изживается, заблуждения и преступления повторяются, течет пустое время15. Зло расширяется и подавляет, теснит культуру, уродует цивилизацию. В эти эпохи может возникать феномен нового варварства.

Таким образом, можно представить жизненный путь человечества в целом как причудливое перемешивание и чередование периодов Бытия и не-бытия. В первом случае индивидуация и личностный рост постепенно освобождают человека от зависимости от природы, ослабляют зависимость от самой социальности и намечают путь к появлению личности; культура/цивилизация в определённой степени очеловечивает мир. Складывается и развивается правовое социальное устройство, в основе которого лежит безоговорочное признание достоинства человека. При других обстоятельствах индивид всё ещё остается слабо выделенным из общности, правовое сознание неразвито, царят бесправие и угнетение (деспотизм, диктатуры, олигархические системы, мафиозные или трайбалистские сообщества и т. п.).

Рассуждая таким образом, нетрудно будет прийти к заключению о неправомерности представлений о каких-либо внеположенных истории смыслах. Если мы исходим из того, что человек свободен, необусловлен, то важнейшим определяющим фактором его жизни следует признать его волю: только она способна на целеполагание. Человек свободен, а это значит, что только он способен придавать своей жизни смысл (или лишать её смысла): всё зависит от его свободной воли, которая может быть и доброй, и злой. Мамардашвили полагал, что «полезно рассматривать историю не как развертывание, вызревание чего-то, что развивается и превращается в зрелое существо. История есть время в поисках своего смысла. Смысл устанавливается после истории, а не “развёртывается во времени”»16. Императив самопостроения, самосоздания человека как духовного существа и в равной степени императив движения социальности в сторону таких великих достижений, как правовой порядок – только и способны быть целью истории как таковой, определяя её смысл.

* * *

Люди с совестью и доброй волей, способные к самопостроению и созданию духовных ценностей, встречаются во все времена. Однако они всегда составляют меньшинство, узкий культурный слой, или тонкую плёнку цивилизации. «Несомненно, самым глубоким и радикальным делением человечества на группы было бы различение их по двум основным типам: на тех, кто строг и требователен к себе самому (“подвижники”), берёт на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен к себе, доволен собой, кто живёт без усилий, не стараясь себя исправить и улучшить, кто плывёт по течению», – писал об этом Х. Ортега-и-Гассет17.

Культурный слой складывается не как следствие сословных – властных или имущественных – привилегий, а исключительно исходя из уровня духовно-умственного развития. Он не правит и не господствует, он призван просвещать и духовно водительствовать. Это власть авторитета. Все достижения культуры и цивилизации являются в конечном счете его заслугой. В христианстве высоконравственных людей зовут праведниками; в контексте русской культуры ориентация на праведничество и есть, как представляется, критерий подлинной интеллигентности.

Кому дано больше знать и понимать, с того больше и спрашивается. Поэтому именно культурному слою надлежит в первую очередь противостоять дьяволиаде псевдосознания. Но именно поэтому же его и приходится считать во многом ответственным за те скромные с точки зрения нравственности итоги, с которыми человечество вступило в третье тысячелетие. Те, кто мог и должен был воспитывать и просвещать, указывать цели и вести за собой, по тем или иным причинам в целом не совладали со своей исторической миссией. Это можно было бы назвать «грехом» культурной элиты, так как она оказалась не в силах преодолеть псевдосознание, но едва ли ли это возможно. Поэтому носители псевдосознания воспринимаются как её собственная тень, её «ночной лик», дьяволоподобный мистер Хайд, которым вдруг оборачивается благообразный доктор Джекилл.

Как правило, цели формулировали и вели за собой массы именно носители псевдосознания. И социальным верхам, и инертным по преимуществу массам присуще извечное – характерное для разных эпох и разных цивилизаций – нежелание признавать авторитет (т. е. особый род власти) культурного слоя. (Именно это, между прочим, отразилось в шпенглеровской традиции противопоставления и даже борьбы цивилизации с культурой.)

Всё это понятно: люди – существа в высшей степени неравные, их способности к предельному нравственно-интеллектуальному усилию весьма и весьма различны. От рождения они неравны и по способностям, и по здоровью (физическому и психическому). Затем добавляется неравенство приобретённое – по воспитанию, образованию, по материальным возможностям и т. д. Поэтому было бы неправомерно ожидать от людей одинаковой способности к такому усилию. Подавляющее большинство людей неравномерно распределяются между верхним и нижним пределами «цивилизованного варварства», т. е. существования, в духовном отношении более или менее примитивного.

Как правило, в обществе преобладают псевдоценности именно бессознательного большинства. В силу своей духовной лености человек боится выпасть из сложившегося, привычного течения бездумной жизни; он не склонен к напряжению духовно-интеллектуальной работы18. Кажется, не так уж неправ был Бернард Шоу, заметивший по этому поводу: «Два процента людей думают, три процента думают, что они думают, а 95 процентов даже не думают о том, что надо думать когда-нибудь».

Меньшинство, о котором идёт речь, может относительно расширяться, а может и драматически сужаться, но совсем не исчезает. В особых условиях ему удавалось приобщить к таким ценностям и большинство. Именно такие эпохи и очеловечивали мир, в котором создавались смыслы существования, заслуживающие именоваться человеческими.

Такие моменты, похоже, и имел в виду Ясперс, выдвигая свою идею «осевого времени» (VIII-II века до н.э.), когда сформировался особый интеллектуально-духовный тип человека. По мысли философа, это было завершением первого, так сказать, очеловечивающего «дыхания», прорыва, за которым последовал относительный застой. Тем не менее, как он полагал, «после того, как совершился прорыв осевого времени и сформировавшийся в нем дух стал посредством своих идей, творений, образов доступен каждому, кто был способен слышать и понимать, когда стали ощутимы безграничные возможности, все последующие народы становятся историчными в зависимости от степени интенсивности, с которой они отзываются на совершившийся прорыв» (курсив мой. – Г. К.). С эпохи науки и техники, полагал Ясперс, начинается ещё одно «дыхание». Мыслитель надеялся, что оно, «быть может, приведёт… к новому, еще далёкому и невидимому второму осевому времени, к подлинному становлению человека»19.

«Быть может»… Что заставляет нас говорить лишь о вероятности? Разумеется, будущее скрыто от нас и было бы неразумно предсказывать его. Однако, исходя из накопленного опыта, мы в состоянии уловить, в какую сторону ныне, в наше время, направлен вектор движения.

* * *

Современная историческая наука склоняется к тому, что развитие человечества в целом и Европы в частности изначально шло по пути так называемых восточных деспотий с их «азиатским» типом человека. Основная особенность такого типа социальной организации – в социальной роли власти как единственного гаранта и самого смысла общественного воспроизводства20. Власть выступала там как особая сила, основной функцией которой было превращение социума в условие собственного существования. Человек же оставался, как выражался Маркс, её акциденцией. Для этого типа социальности характерно преобладание отношений господства-подчинения в самой неприкрытой форме; прямое подавление, угнетение. Понятно, что возможности индивидуации, личностного и нравственного роста оказывались тут весьма невелики. Поэтому для подобного общества характерно преобладание псевдосознания. K таким обществам, судя по всему, относилась и протомикенская цивилизация – хронологическая предшественница ранних полисов.

Западная же цивилизация, где от античного полиса через христианскую (католическую и протестантскую) и либеральную секулярную традиции пролегла в итоге дорога к западноевропейскому капитализму, гражданскому обществу, правовому государству и существенному личностному развитию, представляется в свете этого как некий «отход от нормы», следствие бифуркации, взорвавшей и перенаправившей ход естественного развития. Все достигнутые успехи в освобождении человека случились здесь именно вследствие такого «отхода». Эта цивилизация «сумела правдами и неправдами навязать значительной части остального человечества многозначный и с болью усваиваемый дар институционализируемой свободы»21. В частности, отношения господства-подчинения трансформировались и приобрели характер косвенного, экономического принуждения; прямое насилие было существенно ограничено.

С завершением Нового времени, как мы видели, Западная цивилизация оказывается в серьёзном кризисе. Характерное для неё массовое общество начинает выступать как антипод гражданскому обществу. Личностно и граждански развитому человеку здесь всё больше противостоит манипулируемый, не мыслящий самостоятельно индивид. Нельзя исключить, что наивысшая точка развития того, что понимается под Западной цивилизацией, пройдена и действительно идёт её вырождение22. Встаёт вопрос: можно ли ожидать тут «вспышек» Сознания? Возможно ли в этих условиях дальнейшее существование правового порядка?

Пока что ход событий, похоже, говорит против этого. Как показал ещё А. де Токвиль, то, что обычно именуется «демократией», на деле подразумевает не только свободу, но и порядок, желаемый большинством. А такой порядок может оказаться далёким от ценностей христианства. Именно это и демонстрируют во многом нынешние западные демократии, природу которых определяет массовое общество. Похоже, что сегодня правовое государство в какой-то мере оказывается лишь тенью «славного прошлого».

Случатся ли ещё «вспышки» Бытия – причём оказывающие воздействие уже на весь мир – зависит, видимо, от того, каким будет соотношение христианизированной демократии, гражданственности, и ложных ценностей массового общества. Это и покажет в итоге, является ли «эксперимент со свободой» необходимым или случайным явлением на жизненном пути человечества23. Зависеть такой итог будет в конечном счёте от силы и степени влияния духовно-интеллектуальной элиты, т. е. в итоге – от доброй воли, от нравственного целеполагания человека. Мы не можем знать, проявится ли такая воля. Остаётся только надеяться и помнить, что путь есть и чтобы встать на него, нужна прежде всего именно она.

Имеющийся опыт не даёт особых оснований предполагать, что человечество встанет на этот путь. Увы, актуальным на все времена остается мудрое высказывание Канта о том, что «из столь кривой тесины, как та, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого». «Нельзя, – говорил мыслитель, – отделаться от некоторого неудовольствия, когда видишь их [людей] образ действий на великой мировой арене. Тогда находишь, что при всей мнимой мудрости, кое-где обнаруживающейся в частностях, в конечном счёте всё в целом соткано из глупости, ребяческого тщеславия, а нередко и из ребяческой злобы и страсти к разрушению. И в конце концов не знаешь, какое себе составить понятие о нашем роде, столь убеждённом в своих преимуществах»24. Для людей всегда – и наше время, конечно, не исключение – были характерны такие черты, как инертность, косность, нежелание воспринимать новое, леность ума и сердца25. Стоит согласиться с И. Г. Яковенко: «В подавляющем большинстве ситуаций окружающие нас люди мыслят иррационально, живут во власти мифов и предубеждений, отдаются непостижимым аффектам и рационально необъяснимым желаниям»26.

Неудивительно, что люди в целом эгоистичны: в природе законы нравственности не действуют. Для обеспечения своих потребностей – по сути дела безграничных, как у старухи из «Сказки о рыбaке и рыбке», – человек, как правило, стремится превратить любого другого человека в средство, в орудие такого обеспечения. (Это относится как к межгрупповым, так и к межличностным отношениям. Принципиальной разницы между ними нет, поскольку они обусловлены в итоге одними и теми же хорошо известными страстями и интересами). Природное начало в человеке требует признания субъектом лишь его самого (своей общности); все прочие люди (чужие общности) – объекты. Объектами же управляют с помощью прямого и косвенного (манипуляцией сознанием) насилия27.

Нехватка доброй воли и желания пользоваться собственным разумом на фоне живучести и могущества зла особенно поразительна потому, что вот уже много столетий человеку известны нравственные учения и этические нормы мировых религий и философской мудрости. На необходимость нравственного перерождения человечества для его выживания указывали самые выдающиеся умы. Уже в наше время многажды звучали – как со стороны отдельных учёных, мыслителей и общественных деятелей, так и со стороны многочисленных организаций и групп экспертов – предупреждения об опасности нынешнего положения дел и неутешительные прогнозы. Однако, ни этические нормы религий, ни философское знание человека о себе самом, ни предупреждения о катастрофических сценариях будущего к началу ΙΙΙ тысячелетия так и не стали «руководством к жизни». Как и говорил евангелист, свет «был в мире», «и мир не познал его» (Иоан. 1. 11).

* * *

Идея парадоксальной прерывистости (дискретности) истории более всего заставляет усомниться во мнении о предопределённости всеохватывающего прогресса, а также ещё раз задуматься о проблеме «конца истории».

В самом деле, вполне возможно представить себе такое движение человеческого сообщества во времени, которое характеризуется постоянным чередованием моментов истории и выпадений из неё, повторением преступлений, заблуждений и ошибок, возвращением к непрожитому, непреодолённому, пребыванием в состоянии не-бытия. Такое движение, как представляется, снимает антиномию «линейное – циклическое».

Конечно, ему может придти и конец – если, как говорилось уже, случится какая-либо природная или рукотворная катастрофа. Экологический коллапс, всеобщая ядерная война или в целом неразумность человека, короче, его псевдосознание вполне могут, как уже говорилось, привести к разрушению цивилизации и появлению нового варварства или даже к гибели человеческого рода28.

Тем не менее, зная границы своего разума и не позволяя себе судить о немыслимом, мы уверенно можем говорить лишь о неопределённости этого пути (а теоретически даже его принципиальной незавершаемости – «плохой бесконечности», о которой писал Бердяев). Сами концепции «развития», т. е. «разворачивания» жизненного пути человечества, а также «конца истории» – подразумевают вероятностность. Поэтому искать ответы там, где их не может быть, значит отдаваться предположениям, которые легко могут оказаться фантастическими. О подобной ситуации Кант – в передаче Карамзина – высказывался так: «Одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное».

То, что сообщество людей способно к восходящему движению – пусть однобокому и обратимому, оспорить трудно. Но и создание гуманистической социальности так же представляет собой только вероятность. Вспомним метафору Франка: тьма не рассеивается, но и свет не исчезает.

1 Мамардашвили М. К. Введение в философию // Философские чтения. СПб., 2002. С. 83.

2 Бердяев Н. А. Философия неравенства. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1970. С. 231, 235.

3 Бердяев Н. А. Смысл истории. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1969. С. 236, 245.

4 Там же. С. 145.

5 См. Булгаков С. Н. Основные проблемы теории прогресса // Проблемы идеализма. М., 1902. Схоже мыслил и Н. Лосский: «Печальный опыт истории показывает, что весь исторический процесс сводится лишь к подготовлению человечества к переходу от истории к метаистории, то есть “грядущей жизни” в царстве Божием» (Лосский Н. История русской философии. М., 1991. С. 475).

6 Франк С. Л. Свет во тьме. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1949. С. 91.

7 Чешков М. А. Россия в мировом контексте (глобальная общность человечества) // Мир России. 1997, № 1. С. 120.

8 Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. М., 2004. С. 16.; см. также: Карелов C. Большой войны не избежать // medium.com/@sergey_57776.

9 Яковенко И. Г. Прошлое, настоящее и не слишком отдалённое будущее. Неоптимистические размышления (http://newconcepts.club/start/view.html?source=/articles/2609.html); Моисеев Н. Н. Восхождение к разуму. Лекции по универсальному эволюционизму и его приложениям. М., 1993; Чешков М. А. Россия в мировом контексте (глобальная общность человечества) // Мир России. 1997, № 1. С. 122; Хоружий С. С. Проблема постчеловека, или трансформативная антропология глазами синергийной антропологии // Философские науки. 2008. № 2.

10 Юваль Ной Харари. 21 урок для XXI века // М.: Синдбад, 2019. Flibusta.is.

11 См., например: Яхнин Е. Д. Размышления о разуме, Боге и будущем человечества. М., 1997; Лисицын В. Ю. Почему человечество приближает конец света? Пути выхода из трагической ситуации на земле. М., 2009; Абрамян Е. А. Долго ли осталось нам жить? Анализ обстановки в мире и перспектив будущего. М.: Терика, 2006; Абрамян Е. А. Судьба цивилизации. Что нас ожидает в XXI веке. М.: Терика, 2007.

12 Заметим, что постклассическое научное знание в целом говорит именно о неопределённости, о возможности не только плавных и поступательных изменений сложных систем, но и резких, взрывных скачков, или бифуркаций, которые резко видоизменяют или отменяют прежнюю логику развития. Неудивительно поэтому, что научному прогнозированию подлежит лишь самое близкое будущее (см. Раушенбах Б. Реальность, наука, мечта // Новый мир. 2001, № 5).

13 Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: Издательство «Прогресс – Традиция» // Фонд Мераба Мамардашвили, 2009. С. 146. В связи с этим вспомним теорию цикличной смены типов культур П. Сорокина, предсказывавшего смену нашего социоцентрического («чувственного») мира, в котором ценностной релятивизм привeл в конце концов к нигилизму и аморализму, «идеационным» (т. е. теоцентрическим) мироустройством (Сорокин П. Кризис нашего времени // Человек, цивилизация, общество. М., 1992, c. 427 и сл.). О «Новом средневековье» говорил и Бердяев, предвидевший наступление теоцентрического мира, основанного на новом религиозном сознании. На своеобразную цикличность обратили также внимание российские исследователи, предложившие осмылить её в категориях «Средневековье» и «Возрождение», см. Блехер Л. И., Любарский Г. Ю. Главный русский спор: от западников и славянофилов до глобализма и Нового Средневековья (https://propagandahistory.ru/books/ Blekher-L-I---Lyubarskiy-G-YU-Glavnyy-russkiy-spor-ot-zapadnikov-i-slavyanofilov-do-globalizma-i-Novogo-Sred-nevekovya/60).

14 Рашковский Е. Б. Многомерность развития. На путях к гуманитарной глобалистике (из записок историка-религиоведа) // Мировая экономика и международные отношения. 2010, № 12. C. 74-86).

15 Так, неспособность адекватно осмыслить и, следовательно, изжить наше советское прошлое отозвалась горькой констатацией Булата Окуджавы: «Покуда на экране кружится Сосо, / История всё так же вращает колесо».

16 Мамардашвили М. К. Введение в философию // Философские чтения. СПб.: Азбука-классика, 2002. С. 132.

17 Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Избранные труды. М., 1997. С. 46.

18 «Личность есть боль. Героическая борьба за реализацию личности болезненна. Можно избежать боли, отказавшись от личности. И человек слишком часто это делает» [Бердяев Н. А. Проблема человека (к построению христианской антропологии) // Путь. 1936, № 50. C. 10, 14].

19 Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. С. 78, 52.

20 См. например: Киселёв Г. С. О роли власти в генезисе классового общества (на материалах доколониальной Тропической Африки) // Советская этнография. 1987, № 4.

21 Рашковский Е. Б Многомерность развития. На путях к гуманитарной глобалистике (из записок историка-религиоведа) // Мировая экономика и международные отношения. 2010, № 12. C. 74-86.

22 Ср. «<…>современный западно-европейский парламентаризм представляет собою вырождение свободы, …современный буржуазный демократизм все больше и больше скатывается к мещанству» (Степун Ф. Мысли о России. Очерк X. Демократия и идеократия; буржуазная и социалистическая структура сознания; марксистская идеология как вырождение социалистической идеи; религиозная тема социализма и национально-религиозное бытие России // Степун Ф. А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000. С. 354).

23 Если в массовом обществе человек все больше теряет свою субъектность, то в обществе постиндустриальном субъектность, напротив, возрастает ввиду преобладания творческой экономики знаний. Похоже, что эти две тенденции будут действовать в противоположных направлениях еще долгое время.

24 Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Сочинения. Т. 6. М., 1966. С. 7, 13.

25 Мы малодушны, мы коварны, / Бесстыдны, злы, неблагодарны; / Мы сердцем хладные скопцы, / Клеветники, рабы, глупцы; / Гнездятся клубом в нас пороки (Пушкин).

26 Яковенко И. Г. Когда наступит время тощих коров // Дружба народов. 2007, № 3 (https://magazines.gorky.media/druzhba/2007/3/kogda-nastupit-vremya-toshhih-korov.html).

27 По справедливому замечанию Н. Мотрошиловой, существование человечества по-прежнему развивается «в рамках одной, всеобщей пока что формы: господства  –  подчинения, которую Гегель …описал как обобщённо понятые отношения Господина и Раба» (Мотрошилова Н. В. Варварство как оборотная сторона цивилизации // Вопросы философии. 2006, № 2. С. 51). Речь о той всеобщей вражде («война всех против всех», «человек человеку волк»), котoрая составила едва ли не основное содержание истории.

28 «Мутные, яростные потоки стихийных страстей, – писал Франк, – несут нашу жизнь к неведомой цели; мы не творим нашу жизнь, но мы гибнем, попав во власть непросветлённого мыслью и твёрдой верой хаоса стихийных исторических сил. Самая многосведущая из всех эпох приходит к сознанию своего полного бессилия, своего неведения и своей беспомощности» (Франк С. Л. Религиозные основы общественности // Путь. 1925, № 1. С. 4).

Часть III

Христианство как проблема

Христианство только начинается

А. Мень

Насколько мифология христианства может интерпретироваться философией сознания? Попытка подойти к решению этой проблемы, которую я предлагаю, может показаться дерзкой, но мне кажется, что она всё же имеет право на существование.

К представлению о некоем совершенном мире, в котором человек жил до грехопадения, его привели неизбежность смерти и страданий, очевидность зла1. Утеряв этот Божественный мир, перед которым теперь он благоговеет и наделяет наивысшей святостью, человек жаждет вновь соединиться с ним и так преодолеть зло, избавиться и от самой смерти. Так он соотносит своё существование в этом мире с неким мифическим миром.

Известно, что онтология видит в мифах не просто легенды. (Нужно, конечно, отличать онтологическую мифологию от мифологии политической, националистической, расовой.) Это представления – пусть и иллюзорные, – исходя из которых, человек объяснял себе мир – ведь изначально никакого иного знания у него не было. В соответствии с этими представлениями он изменял, выстраивал себя. Другими словами, нечто, не существующее в реальности, воспринималось именно как подлинная реальность, и в соотношении с ней устраивалась жизнь. «Миф, – говорил поэтому Мамардашвили, – бытие конструирует, а не отражает. Он трансцендентально конструирует человеческое существование, внутри мифа рождаются человеческие существа, и они никогда не рождались вне его»2.

Размышляя о пути человечества, о проблеме прогресса и «конца истории» и принимая при этом идею о способности человека прорываться в сверхприродную реальность, вполне резонно поднять следующий вопрос. Поскольку современное научное знание препятствует христианству говорить с человеком так, как оно это делало в прежние времена, значит ли это, что сама христианская мифология более не актуальна, что она архаична и «устарела»?

Основные представления христианства изложены в Священном Предании и Писании на символическом, мифологическом языке. Только умея интерпретировать, в определённой степени демифологизировать этот язык, можно попытаться проникнуть в их глубину. При этом нужно обратить особое внимание на то, что мифотворчество не теряет своей актуальности во все времена: трансценденталии, которые дают человеку возможность состояться, не потерять себя в хаосе природного мира, ведь суть онтологические мифы (повторим: это то, что в видимом мире не существует, но с чем индивид соотносится, чтобы стать человеком). И чем более индивид личностно развит, тем сложнее создаваемая им мифология. Именно такой сложностью и характерна тринитарность христианства. Его исторические судьбы затеняют её, но никоим образом не отменяют.

Действительно, со временем христианству всё труднее говорить с человеком, опираясь на мифы в том виде, как они сложились много веков назад. Поэтому ряд христианских мыслителей – от Апостола Павла и Оригена до Лютера и К. Барта – стремились осмыслить христианство так, чтобы в меняющемся мире оставалaсь актуальнoй именно его богочеловеческая тринитарная природа. Так в противостоянии «богослужебной вере» сформировались антропоцентрические традиции европейской философской и неортодоксальной христианской мысли – от протестантской теологии до русской религиозной философии. Эти традиции тем более становились насущными, что в Новое время, как мы видели, начались упадок религиозного мировоззрения в целом и секуляризация, охватившая впоследствии весь христианский мир. Неудивительно, что в этих обстоятельствах значительное место заняли проблемы интерпретации мифологии Евангелия и христологии.

Кант не связывал непосредственно нравственное учение Христа с евангельским рассказом о его жизни и смерти. По словам мыслителя, «в своей исторической части Новый Завет никогда не получит такого признания, при котором каждое его слово воспринималось бы с беспредельным доверием, – ведь тем самым было бы ослаблено внимание к единственно необходимому, к моральной вере Евангелия (курсив мой. – Г. К.), наличие которой состоит в том, что она направляет все наши устремления на чистоту наших помыслов, нашей совести, на добродетельную жизнь»3.

Кант видел истинную, но очевидно невостребованную природу христианства в «религии разума». Он следовал здесь традиции пpoтecтaнтcкой мыcли, которая, в частности, была отмечена такими вехами, как известное высказывание «нет Бога без человека», приписываемое Мейстеру Экхарту. У Экxартa есть такие слова: «Когда же я отрешился от этой моей свободной воли и получил моё сотворенное существо, тогда стал у меня и Бог, ибо раньше, чем стать твари, и Бог не был Богом. Он был то, что был! И даже тогда, когда появились твари и начали свое сотворённое существование, Он не был “Богом” в Себе Самом, но лишь в творениях был Он “Бог”»4.

В наше время P. Бyльтмaн обосновывал необходимость дeмифилoгизировать Eвaнгeлие следующим образом: «Мы не можем сказать: так как Бог правит миром, то Он и мой Господь; напротив, лишь если я понимаю себя как человека к которому Бог обратился в моём собственном существовании, лишь в этом случае для меня имеет смысл говорить о Боге как о Господе мира… Разговор о Боге, если бы он был возможен, всегда должен был бы становиться одновременно и разговором о нас. Так что на вопрос “Как можно говорить о Боге?”, надо ответить: только говоря о нас”»5. Стоит упомянуть и радикальную идею Д. Бонхёффера o возможности пpямoго oбpaщeния к Xpиcтy, минyя иcтopичecкyю цepкoвь. Как заметил по этому поводу Мамардашвили, «или мы говорим о религии как о профессии, или мы говорим о приличной евaнгелистской религиозности, которая никак не зависит от того, ходит ли человек в церковь, относится ли к церкви как к социальной, исторической конституции, и что он сам думает об этом… И может быть, кто-то, не ходящий в церковь, больше христианин, чем ходящий в церковь»6.

Антропоцентричные искания были не чужды и русской религиозной философии. Так, для Франка, называвшего себя свободным религиозным мыслителем, спасение не в Церкви, а в христианстве как учении. Насущность антропоцентричности христианства особенно очевидна в экзистенциальной философии Бердяева.

Нeoбxoдим пoиcк «xpиcтиaнcкoгo в xpиcтиaнcтвe» подчёркивает в наше время C. Лёзoв. Требуется «новое осмысление христианского», «потребность заново продумать [его] содержание, выйти за [его] пределы»7. Oтcюдa y C. Лёзoвa и тeмa o «бoли oбнoвлeния»… Отсюда же и проблема «христианства после Освенцима» как невозможности существовать по-старому перед лицом неслыханных злодеяний, которые христиане не только не смогли предотвратить, но и старались не замечать. Схожий смысл имеет и понятие «тринитарное мышление», которым пользовались М. Курочкина и Г. Померанц8.

* * *

Итак, «антропологический поворот», или «антропологическая революция» в христианстве могли бы вернуть тринитарности её должное центральное место. При этом, как мне представляется, требуется, может быть, даже не столько демифологизация христианства, сколько его определённая ремифологизация, т. е. иная – интерпретация символов христианской мистики, приемлемая для нашей эпохи. Такая интерпретация могла бы опираться на идеи о трансценденталиях и о Сознании/Бытии.

Но интерпретировать Священное Писание очень непросто. Дело, конечно, не сводится к усилиям рационализировать тексты Нового Завета, созданные символическим языком, не подразумевающим буквального прочтения, и тем более к спекулятивным рассуждениям о подлинности событий, в нем описанных.

Возьмём на себя немалый риск предложить – в самых основных чертах – каким могло бы быть толкование мифологем христианства в свете современной философии сознания.

Во-первых, о самой идеи троичности Божественного.

Представление о Святой Троице, т. е. о Боге – отце, Боге – сыне и Святом Духе как о неразрывном и неслиянном единстве, можно было бы интерпретировать как символ основной трансценденталии (напомним, имеется в виду генеративная структура бытийственного мышления), дающий индивиду возможность соотноситься со сверхприродным и так самосоздаваться в качестве личности, нравственного существа. Таким образом можно было бы говорить о том, что это конечное во времени существо способно выполнять единое для всего рода человеческого назначение – бесконечное одухотворение мира.

Далее – представление о сотворении Богом человека.

В этом случае можно было бы говорить об упоминавшемся выше «втором рождении», т. е. о превращении созданного природой существа в человека со способностью нравственного Сознания, как о своего рода чуде, самой природой не предусмотренном. Именно в таком смысле мы смотрим на Бога как на Создателя. Поэтому лишенным смысла оказывается тот дискурс, в котором в одном контексте обсуждаются вопросы, существует ли Бог и произошел ли человек от обезьяны.

Теперь – о провиденциальности. В идее о Божественном промысле можно было бы увидеть интуицию о том, что возможность сверхприродной духовной реальности предопределяет способность совершения актов Сознания каждым новым индивидом в некогда уже проложенных, т. е. предопределенных трансценденталиями формах, или руслах.

О воскрешении из мертвых и бессмертии. О. Шмеман видел смысл христианского представления о воскрешении в «восстановлении жизни как общения, [христианство] говорит о том теле духовном, которое сами мы за всю свою жизнь создали себе любовью, интересом, общением, выходом из себя; оно говорит не о вечности материи, а об окончательном её одухотворении, о мире, до конца, целиком становящемся телом, а это значит – жизнью и любовью человека; о мире, до конца становящемся приобщением к Жизни»9. Похоже, что речь по существу идёт о трансцендировании и Бытии в смысле очень близком тому, что предлагается философией Сознания. Потому есть основания соотнести это представление с идеей о сверхприродной реальности как вечно сопутствующей человеческому роду (имманентной ему), т. е. как своего рода бессмертной. Такая реальность может интерпретироваться как свидетельство того, что Сознание-Бытие способно возрождаться в каждом приходящем в мир индивиде из плоти и крови. Выше уже шла речь о том, что оно единично. Мамардашвили привлек наше внимание к высказыванию Паскаля, полагавшего, что «мышление человечества есть мышление одного единственного человека, мыслящего вечно и непрерывно». Возможно именно в этом – но и только в этом – смысле можно говорить о бессмертии души (если под «душой» понимать то сверхприродное, что мы взращиваем в себе сами)10.

О грехопадении, или о «первоначальном зле отпадения». В нашем случае это можно понимать так, что речь идет об обретении человеком возможности Сознания, но не реализовавшейся, а обратившейся дьяволиадой псевдосознания.

О личностной природе Бога. Это одно из наиболее сложных для интерпретации представлений. Можно было бы рассуждать так: мы изменяем собственную природу, подчиняясь сверхприродной силе, которую способны обнаружить в себе, отдавая ей часть себя, свои стремления и помыслы. Для неё мы жертвуем своими страстями, привычками, комфортом – иначе, строим свoю душу. Мы меняемся, становимся другими, иногда настолько другими, что и говорят о «втором рождении». Такая самоотдача возможна только в любви.

Сказать, что речь идет о любви к добру, истине, красоте, о благоговении к совершенству будет верно, но недостаточно. Христианская любовь, соединяя все ипостаси Святой Троицы и человека, связывает равноценные (но не равновеликие) личности. Личность (лицо) тут ключевое предельное понятие. На такую любовь-самоотдачу, преодолевающую зло мира, способны только Божественная и богоподобная личности. Сверхприродная реальность (сила), прорастая в нас, так же отдаёт нам себя саму – и здесь, как можно предположить, генезис трансценденталий. Иначе мы не могли бы вообще осознавать присутствие этой силы. И если мы в целом признаём возможность сверхприродного, представление о нематериальности личности не выглядит абсолютным.

И, наконец, о «конце мира», или об Апокалипсисе. Логично было бы предположить, что такой конец вполне вероятен, поскольку, как мы уже видели, человечество своими действиями способно собственными руками привести к мир к гибели не только цивилизации, но и самой жизни на земле.

* * *

Всё сказанное ни в коей мере не следует истолковывать как попытку поставить под сомнение представление о таком постижении Бога, которое даётся человеку в непосредственном религиозном переживании, о вере11. Живая вера не должна и не может быть предметом рационального рассуждения, и поэтому следует признать её безусловное право на существование и на этом с уважением остановиться.

Тут же речь идёт о другом: если христианство как учение будет преображаться в ходе «антропоцентрического поворота», то расхождения между ним и философствованием, как и сама идея об их несовместимости или противоположности («разум versus вера»), окажутся относительными. Эта идея, казавшаяся абсолютной и отводившая религии статус некоего до- и антинаучного мировоззрения, в известной степени снимется.

По справедливому мнению А. Гусейнова, «философия имеет двуединую природу: одной частью она родственна науке, другой частью – религии. Она апеллирует к разуму, является особого рода знанием о мире, и это роднит её с наукой. И в то же время философия есть особого рода отношение к действительности, образ жизни, убеждение, верование, она занимается аксиологическими проблемами, которые суть скорее дело выбора, чем знаний, и это роднит её с религией и теологией»12. В свою очередь, Дм. Матвеев верно заметил, что «если мы находим внутреннее основание веры вместо внешне-фактического, тогда наука из страшного врага веры способна превратиться в её друга, в средство, хранящее от идолов»13. Мамардашвили же полагал, что различие между религией и философией состоит в том, что, исходя из одного корня, они раздваиваются: первая останавливается на том, что устанавливает реальность сверхопытного, а вторая – не только устанавливает, но и ищет его основания.

Всё сказанное позволяет предположить, что человек способен к некоему целостному предельному восприятию мира (со-знанию/по-знанию/со-творению), которое выходит уже за рамки традиционного значения понятия «религия». Традиционные религиозные представления со временем ремифологизируются и таким образом выходят на новый уровень сложности, отвечающий всем запросам свободного разума, обогащённого культурой. Для каждого поколения, приходящего в мир, такое мировоззрение по своей онтологической природе представляло бы собой единственно возможное отношение к жизни для того, чтобы стать действительным человеком. (По отношению же к культурно-цивилизационной специфике оно нейтрально.)

Нужно подчеркнуть, что было бы неверным противопоставлять это целостное мировосприятие исторической церковности. Исторические формы религии необходимы так же, как строящемуся зданию необходимы леса: когда-нибудь здание будет полностью воздвигнуто и надобность в лесах отпадет. Но строительство может длиться неопределённо долго, и потому всё это время леса будут играть собственную – необходимую, но вспомогательную роль14. В этом смысле религиозное воспитание и конфессиональная принадлежность суть немаловажная опора для внутреннего побуждения к волевому усилию. Если человек воспитывался в религиозной сpeдe (или даже если он уверовал в зрелом возрасте) и воцерковленность для него представляет собой естественное состояние, ему будет проще утвердиться в своей обновлённой вере.

Возможно, вероисповедальные различия между основными направлениями христианства во многом потеряют своё значение при переходе от форм, ориентированных на внешнее, к формам, ориентированным на глубины самого человека. То, что разделяло христиан и во имя чего бушевали страсти, может оказаться не очень существенными историческими реалиями.

* * *

Итак, тринитарность свидетельствует, что быть христианином в пределе тождественно тому, чтобы находиться в состоянии Сознания, бытийствовать. В этом смысле можно согласиться с Д. Бонхёффером, говорившим, что «быть христианином не означает быть религиозным в определённом смысле… а означает быть человеком»15.

Eсли вспомнить, что просвещение в том смысле, который вкладывал в это понятие Кант, состоит в достижении человечеством совершеннолетия, истинно человеческой зрелости, становится ясно: основная роль в этом должна, конечно, принадлежать именно тому целостному (назовём его вслед за М. Михайловым, планетарным?) мировосприятию, о котором шла речь выше. Тогда оказались бы пророческими приведенные в эпиграфе к данному разделу слова о. Меня.

Возвращение тринитарности его истинного места – это действительно революция в христианстве. Именно эта революция могла бы дать человеку возможность исполниться, пребыть (или спастись), т. е. создавать реальность Сознания-Бытия. Это и стало бы разрешением проблемы, которую представляет собой христианство.

«При нынешней глобализации мира должна возникнуть идея, в которую могли бы уверовать все люди, то есть новое сознание, укоренённое в религиозном вдохновении и питаемом им чувстве ответственности за судьбу всего человечества и каждого отдельного человека. Человечеству нужен… луч света, который осветил бы те правильные, но сугубо рациональные постулаты, условно говоря, “свободы, равенства, братства”, прав человека, осуществить которые можно лишь достигнув духовного просветления. Когда такая новая религиозная идея овладеет достаточным количеством людей во всем мире, появится и надежда». Это – религия «личности и свободы. И в её основе будет лежать способность человека следовать собственному внутреннему голосу, что требует неимоверных духовных усилий… язык нового религиозного сознания, …почти не имеет отношения к языку церковному»16.

Напомним в связи с этим, что, согласно Вл. Соловьёву, великое предназначение христианства – утвердить на Земле Bселенскую церковь и устроить жизнь человечества согласно заповедям Христа. Это и есть ядро известной соловьёвской идеи о «всемирной теократии». При этом речь никоим образом не идeт о политической или какой-либо иной «здешней» власти церкви. Напротив, католическую церковь философ критиковал как раз за её чрезмерное непосредственное участие в жизни и делах этого мира. Главная мысль Соловьёва состоит в том, что христианство в лице Bселенской церкви должно быть подлинным духовным руководителем, нравственным авторитетом человечества – и только в этом смысле властью. «Мирская политика должна быть подчинена церковной, но никак не чрез уподобление Церкви государству, а напротив, чрез постепенное уподобление государства Церкви. …Церковь должна привлекать, притягивать к себе все мирские силы, а не втягиваться, не вовлекаться в их слепую и безнравственную борьбу»17.

Именно в связи с этим своим убеждением Соловьёв критиковал и православие – за отчуждённость от злободневных забот мира, за ограничение своих задач достижением уставного благочестия18. Впрочем, он критиковал и католичество: «Одностороннее благочестие Востока и односторонняя практичность Запада оказались одинаково неблагоприятны для для развития человеколюбия и милосердия в обществе. На Востоке были слишком заняты догматикой и обрядностью, а на Западе церковным правом и политикой»19.

Размышления Соловьёва касались давно обсуждаемого вопроса о том, каково должно быть отношение христианства к делам «внешнего» мира. В наши дни крепнет убеждение, что помимо праведной личной жизни долг христианина состоит также в том, чтобы всемерно содействовать уменьшению в мире зла самой социальности (политического, национального, экономического и прочего)20. Убедительно сказал об этом Д. Бонхёффер в своих размышлениях о «последнем» и «предпоследнем». То, что всё это до сих пор приходится доказывать, что это не стало аксиомой для каждого, кто называет себя христианином, свидетельствует о неадекватности традиционных верований потребностям сегодняшнего дня. Протестантское богословие, а также католическая теология освобождения сделали ряд важных шагов в социальном служении. Что касается православия, то все попытки создать либеральную православную субкультуру остались пока что неосуществлёнными21.

«Планетарное сознание», о котором говорил М. Михайлов, не стоит, конечно, отождествлять с идеей утверждения на Земле Bселенской церкви. В то же время оно по существу именно о том, как устроить жизнь человечества согласно заповедям Христа. Какие силы способны стать его носителем? Священноe Писаниe утверждает, что «от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк., 12:48). Влиять на непросвещённые массы надлежит сильно развитым людям, способным осознать свои возможности и предназначение. Это не значит, конечно, что им надлежит заниматься морализаторством и ограничиваться учительством. Их главное призвание – свободная мысль. Только она может послужить условием для личностного роста и движения к правовому порядку; такие цели должны сознательно ставиться22.

По этому поводу Э. Соловьёв отмечал, что «развитие права в Западной Европе… оставалось стихийно-объективным процессом, движущие силы которого лежали в независимых от правопонимания (во многом просто бессознательных) реформистских изменениях религии. В современном, глубоко секуляризованном мире подобный механизм правопорождения просто невозможен. Поэтому нам предстоит повторить генезис на новом уровне рациональности и идеализма, – на уровне чисто правовой интенциональности» 23.

Всё это требует, конечно, помимо прочего серьёзного реформирования систем воспитания и образования. В основу процесса социализации людей должно быть поставлено такое гуманистическое воспитание, которое взяло бы за свою основу представление о человеке как об искусственном создании, самопорождаемом через культурно изобретённые символы и устройства. Необходимо воспитание человека в условиях своеобразной «трихотомии “религиозные институты-государство-гражданское общество”, …[когда] церковь (или, шире, религиозные институции), государство и гражданское общество суть взаимодополняющие, взаимопроницающие, но всe же взаимонесводимые, неразменные измерения одних и тех же – и индивидуальных, и коллективных – человеческих судеб»24.

* * *

Нельзя предвидеть, захочет и сумеет ли человечество прорваться чрез дьяволиаду псевдосознания, которое, как мы видели, в целом всё ещё определяет в целом его жизнь, и строить свою жизнь, преодолевая его. Уверенно можно сказать лишь, что в свете накопленного по сей день опыта это было бы подлинным чудом.

1 Известно высказывание Шопенгауэра: «Наиболее сильный импульс философскому размышлению и метафизическому постижению вселенной придаёт нам сознание предстоящей смерти и видение страданий и несчастий жизни. Если бы наша жизнь не имела конца и не была исполнена страданий, то, быть может, никому бы и в голову не пришло спросить, по какой причине существует мир и почему он именно таков, каков он есть».

2 Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: Издательство «Прогресс – Традиция» // Фонд Мераба Мамардашвили, 2009. С. 30.

3 Кант И. Кант – Лафатеру // Кант И. Трактаты и письма. М.: Наука, 1980. C. 539.

4 Экхарт М. О нищете духом // http://www. philosophy.ru/ library/ekh/spir.html.

5 Цит. по: Лёзов С. В. Теология Рудольфа Бультмана // Вопросы философии. 1992, № 11. С. 75.

6 Мамардашвили М. К. Философ может не быть пророком… // Необходимость себя: введение в философию, доклады, статьи, философские заметки. M.: Лабиринт, 1996. С. 370.

7 Лёзов С. В. Введение // Социально-политическое измерение христианства. М., 1994. С. 5, 8.

8 Курочкина М., Померанц Г. Tpинитарное мышление и современность. М., 2000.

9 Шмеман А. Цикл бесед о христианском понимании смерти // https://www.gumer.info/ bogoslov_Buks/ dushepopechenie/Shmeman_Smert.php

10 «Любознательным же людям, которые так настойчиво стараются хоть что-нибудь узнать о том мире, можно дать простой, но совершенно естественный совет: терпеливо дожидаться, пока не попадёте туда» (Кант И. Грёзы духовидца, поясненные грёзами метафизики // Кант И. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 2. М., 1994. С. 266).

11 О. Сергий Желудков – один из немногих, к сожалению, православных священников, вышедших за рамки традиционного церковного сознания, – называл такое постижение Бога «символическим» (о .С. Желудков. Почему и я – христианин. Франкфурт-на-Майне, 1973. С. 36).

12 Гусейнов А. А. Философия между наукой и религией // Вопросы философии. 2010, № 8. 2012, 3, 8.

13 Матвеев Дм. Как спасти «разговор о Боге» // Континент, 2009, № 139 (http://magazines. russ.ru/ continent/2009/139/bi26.html).

14 Христос учил, что «придут времена, когда Богу будут поклоняться в духе и истине, а не на горе и не в храме. Это не значит, что храм не нужен. Это значит другое: храм – лишь опора, важная, многозначная, символичная, но опора» (Курочкина М. Экзистенциальные основы веры // Курочкина М., Померанц Г. Тринитарное мышление и современность. М., 2000. С. 54).

15 Угринович Д. М. Безрелигиозное христианство Д. Бонхёффера и его продолжателей // Вопросы философии. 1968, № 2. С. 94-102 (http://ecsocman.hse.ru/text/17298917/).

16 Миxaйлoв М. B XXI век я всё же смотрю с надеждой // Дружба народов. 2000. № 2. С. 163.

17 Соловьёв Вл. Великий спор и христианская политика // О христианском единстве. М., 1994. С. 65.

18 Вот авторитетное мнение: «Духовная трагедия русской Церкви.. в неизжитости в церковном сознании и в церковной жизни косной инерции староверия и обрядоверия, в утробном ферапонтовском сопротивлении всему живому и подлинному, в реакционном испуге перед всякой мыслью и творчеством и в гонении на них» (О. Шмеман А. Ответ Солженицыну // http://www.golubinski. ru/ecclesia/re_sol.htm ).

19 Соловьёв Вл. Великий спор и христианская политика // О христианском единстве. М., 1994. С. 65.

20 Е. Рашковский полагает, что в сложных условиях современного мира происходит «перемещение нынешних приоритетов религиозного опыта из области ритуальной (календарь, богослужебный чин, регламентация ритуальной чистоты, дневной обиход, жизненный цикл и так далее) в область внутренней жизни и – отчасти социального служения человека» (Рашковский Е. Б Многомерность развития. На путях к гуманитарной глобалистике (из записок историка-религиоведа) // Мировая экономика и международные отношения. 2010, № 12. C. 74-86).

21 См. Лёзов С. В. Христианство после Освенцима // Иное. T. 3. M., 1995. С. 253 и сл. В нашей стране вопрос о религии приобрёл в посткоммунистическую эпоху особую актуальность. Ныне приходится говорить о такой клерикализации, которая уже компрометирует само христианство. Клерикализм доходит сегодня до откровенного мракобесия и черносотенства, а православие нередко сводится к охранительному квазипатриотизму. «Национал-православие (не имеющее, естественно, ничего общего с подлинной верой в Христа) и национал-большевизм вполне уживаются, больше того, сливаются воедино в агрессивном служении делу “возрождения православной духовности и великих традиций прошлого”» (Красиков А. Назад к единомыслию? Религиозные свободы в России конца XX века // Континент. 2000, № 105. С. 282).

22 В России П. Струве в своё время призывал к общей деятельности христиан и неверующих, основанной на вере в общечеловеческие ценности, ссылаясь на «сверхцерковную», или «внецерковную» веру в «правду Божью» (Струве П. Б. Несколько слов по поводу статьи С. Н. Булгакова // Полярная звезда. 1906, № 13. C. 128-130).

23 Соловьёв Э. Ю. Выступление на «круглом столе» // Вопросы философии. 1992, № 2. C. 24, 31-32 и сл.

24 Ворожейкина Т., Рашковский Е., Умнов А. Гражданское общество и религия // Мировая экономика и международные отношения. 1997, № 8. C. 118, 120.

Не дать случиться аду

Dixi et animam levavi

Время подвести итоги.

Задача наша состояла в том, чтобы показать знаменательные возможности, которые возникают для решения историософских проблем в результате соотнесения их с реалиями современного мира, идеями философии сознания и представлениями о человеке христианства.

Сказанное в книге, позволяет, как мне представляется, утвердиться в следующем предположении: массив многообразных достижений человечества сам по себе не свидетельствует о непреложном всестороннем поступательном движении – общественном прогрессе. Жизнь есть способность изменяться, и многое, очень многое в разных сферах меняется, подчас драматично быстро и радикально. Да, в отношении успехов науки и технологий, а также в социальном освобождении человека действительно можно говорить как о разворачивающемся поступательном движении. Но что касается этических основ жизни в сообществе людей, личностного и нравственного роста индивида и очеловечения мира, существенного уменьшения в нём зла, то поступательности в целом не замечается. Человек по-прежнему открыт злу и способен всецело отдаваться ему. Мир сегодня в целом пропитан злом не меньше, если не больше, чем любая предшествующая эпоха. Неясно, может ли человек вообще избыть зло. Достигнув определённого уровня культурности и цивилизованности, человечество едва ли не попятилось назад. Едва ли такое однобокое движение можно принять за всесторонний прогресс, ведущий к миру, в котором зло станет незаметным. Вл. Соловьёв полагал, что человечество находится на пути от человекозверя к Богочеловеку. Наше время показывает – по меньшей мере – то, что несостоявшееся Богочеловечество застряло на этом пути.

В чём причины того, какими путями пошло человечество в ХХ-м столетии и вышло в ХХI-е? В либеральных идеологиях, без сожаления распростившихся с «отсталым» христианством и фактически проложивших пути к безрелигиозному, во многом утратившему истинно человеческие ценности массовому обществу? В оголтелом национализме, без которого едва ли разразилась бы Первая мировая война, донельзя снизившая достоинство и цену человеческой жизни? В появлении тоталитарных государств, когда вырвались на историческую сцену нацисты, потрясшие мир Холокостом? Когда коммунисты устроили свой невиданный эксперимент и в течение семидесяти лет терзали многострадальную Россию? Когда обе эти дьявольские силы развязали Вторую мировую, сгубившую десятки миллионов жизней? В инертности консерватизма, игнорирующего остроту социальных противоречий и надвигающегося (или уже наступившего) экологического кризиса? В неспособности сегодняшних развитых стран адекватно осмыслить насущную необходимость выстраивания новых отношений с остальным миром, что и позволяет поднимать вопрос о столкновении цивилизаций?

Всё это действительно можно считать непосредственными причинами сегодняшнего неутешительного состояния дел. Но за ними скрывается общая, глубинная причина – нравственная незрелость человека, его слабое личностное развитие, выразившееся в безрелигиозности (в широком смысле слова). Если понимать под цивилизованностью изживание варварства, о незрелости следует говорить именно в этом смысле. В наше время, как и в предшествовавшие эпохи, большинство людей по-прежнему не преодолевает в значительной мере «склонность ко злу» в своей природе, говоря словами Канта.

Индивид, как уже говорилось, в равной мере способен на выбор либо света – Сознания, Бытия, нравственности, либо тьмы – бес-сознательности. Для верного выбора нужна воля, т. е. сила. Но для появления доброй воли есть много препятствий. Прежде всего, осуществлять самостоятельное усилие разума трудно, намного легче пользоваться уже готовыми – чужими – представлениями. Именно так делают те, кто не в состоянии мыслить самостоятельно – осознают они это или нет. У человека, который не утруждает себя нравственно-интеллектуальным трудом, действуют почти бессознательные установки, которые обычно не поспевают за изменениями мира и, наслаиваясь друг на друга, постоянно искажают картину мира. С ними трудно расставаться, работает инерция.

В результате то, что человек видит, не даёт ему увидеть то, что есть в реальности. Для получения незамутненной картины мира ему приходится пробиваться через многочисленные наслоения псевдосознания. Получается это далеко не всегда. Людям в целом присуща леность ума и сердца, инерция бес-сознательной жизни. В подавляющем большинстве мы, грешные, предпочитаем не утруждаться, отдаваясь случайному сцеплению событий, и таким образом потворствуем широкому разливу зла в мире.

Таким образом, если оценивать путь человечества во времени, имея в виду очеловечение, одухотворение мира, то, что мы принимаем за всесторонний прогресс, в целом оказывается иллюзией. Прошлое и настоящее ясно показывают, что тут вместо всеобщности имеется локальность и неравномерность, наряду с поступательностью – прерывистость и обратимость.

Но если появляются сомнения в идее всеохватывающего прогресса, то приходится задуматься и о том, стоит ли искать некий внеположенный человеку смысл истории. Скорее, смыслы могут создаваться самим человеком1: именно это и происходит вследствие трансцендирования. В результате случаются «вспышки» Сознания-Бытия, которые преодолевают природный хаос и вносят в мир человеческие смыслы. Так происходит прорыв в сверхприродную реальность, структурированную нравственными ценностями, самой природой не предусмотренными. Подобные прорывы только и «делают» историю в философском смысле. Только они, могут, как говорил Вл. Соловьёв, не дать случиться аду на земле, что и представляет собой главную задачу человека на этой планете2.

И зависит это прежде всего от воли зрелого человека. Люди – если они хотят состояться именно в качестве людей – призваны преодолевать стихийность и бессмысленность естественного хода вещей. Человечеству – прежде всего в лице своих наиболее продвинутых представителей – надлежит постоянно преображать стихийно-хаотический мир в человеческий, одухотворять его. А для этого, как точно сформулировал Вяч. Иванов, «на первый план должны выступить проблемы нравственного поведения по отношению к Другому (человеку, этнической или религиозной группе, социальному классу…) решение может быть найдено на пути преодоления эгоцентризма отдельных людей и целых социальных групп и стран, наделенных военной и экономической властью»3 . Изменяя самих себя, а поэтому и мир согласно моральному закону, мы выполним наш человеческий долг. Следовательно, повторим, прежде всего нужна воля, именно добрая воля человека к добру, выражающаяся в стремлении к совершению актов Сознания, ко всемерному распространению наивысших достижений культуры и цивилизации.

Доныне «вспышки» Бытия перемежались более органичным для человечества существованием – инерционным, бессмысленным, с преобладанием суррогата духовной природы человека – псевдосознания. Нам не дано знать, случатся ли такие «вспышки» в будущем. Не обнаружится ли, что псевдосознание и зло мира неизбывны? Что они являются непреодолимой помехой для того, чтобы мир преобразился и людской род состоялся именно как человечество? Что человек не «берёт груз» свободы? Что жизненный путь его бессмыслен? И что поэтому нельзя исключить возможности ни саморазрушения, прекращения истории рода Homo, как и предсказывает христианство, ни дурной бесконечности? Ответить на заданный выше вопрос нам не под силу. Мы могли лишь убедиться в том, что жизненный путь людского рода не детерминирован, а вероятностен. И поэтому менее всего можно говорить о нём как о «прогрессе» – всеохватном восходящем поступательном движении.

Гибель же мира или цивилизации людей совсем не исключена и стала бы, возможно, расплатой за сам таинственный дар сознания, за саму двуприродную уникальность человека. Во всей своей полноте высветилась бы драма свободы, суть которой в том, что, располагая возможностями двинуться по пути, ведущему к преображению мира, род людской упускает их, потому что оказывается слишком слаб. И если вспомнить всё то варварство, которое Homo Sapiens за относительно недолгое свое пребывание на планете произвел с природой, с животным миром и с себе подобными, такой исход оказался бы вполне справедливым4.

Но, может быть, онтологически несостоятельно само дуалистическое мироздание с его сосуществованием природы и сверхприродного?

Допустить такую возможность значило бы признать истинность христианской идеи о том, что наш мир обречён на гибель, согласиться с тем, что он представляет собой всего лишь временное прибежище существа, в своей неизбывной двойственности ненужного мирозданию. Это может быть опровержением антропного принципа и означать, что несостоявшемуся человечеству действительно суждено исчезнуть с лица земли.

Тем не менее воссоздание тринитарной идеи как центра христианства позволило бы этому сотериологическому учению расширить своё содержание вплоть до выхода за рамки собственно религии и получить основание претендовать – ни много, ни мало – на статус универсального и единственно возможного для человечества способа восприятия мира и действия в нём. Так было бы обеспечена возможность ограничения зла ещё в этом мире. Иначе человек и в самом деле лишается своего raison d’être.

1 «Само борение человека за утверждение и развитие глубоко нравственных, высших ценностей жизни и есть, по сути дела, процесс реализации смысла истории» (Рашковский Е. Б. Человеческое достоинство и смысл истории // Рашковский Е. Б. На оси времён. Очерки по философии истории. М.: Прогресс-Традиция, 1999. С. 21).

2 «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он до времени не превратился в ад» (Cоловьёв В. С. Оправдание добра // Соловьёв В. С. Собрание сочинений. В 10 т. СПб.: Просвещение, [1911-1914]. Т. 9. С. 413).

3 Иванов Вяч. Социальные проблемы – ахиллесова пята современного глобального капитализма // Континент. 2000, № 105 (http://magazines.russ.ru/ continent/2000/105/ivanov. html).

4 Не случайно французский естествоиспытатель и мыслитель И. Паккале назвал свою книгу «Человечество исчезнет, скатертью дорожка» (см. Paccalet Y. L’humanité disparaîtra, bon débarras. Paris, 2006).

Г. С. Киселёв также автор книг:

Трагедия общества и человека. Попытка осмысления опыта советской истории. М., 1992.

Человек, культура, цивилизация на пороге III тысячелетия. М., 1999.

Стать человечеством. Сознание постмодерна. М., 2004.